Александр Трапезников - Ночные окна

– Дамы и господа! – начал я, когда в зале погас свет; луч одного из прожекторов был направлен только на меня. – Сейчас призываю вас быть очень внимательными. У Скотта Фицджеральда в одном из его романов есть такой эпизод. Кинопродюсер объясняет своему приятелю, полупьяному литератору, как надо писать сценарии. У того в это время происходит творческий и душевный кризис, он выдохся, ему все надоело, проблемы в семейной жизни и все такое прочее. Можете дополнить перечень существующих проблем сами, как вам будет угодно. Во фрагменте, который вы сейчас увидите, участвовали профессиональные актеры. Я же буду комментировать действие, чтобы дополнить зрительный ряд. Итак, Жан, прошу вас!

Мой ассистент включил кинопроектор. Я отошел в сторону, чтобы не загораживать экран. В кадре появилась большая комната, уставленная реквизитами, в кресле-качалке сидел мужчина, тупо глядящий в окно.

– Это наш литератор, – сказал я. – А теперь в помещение входит миловидная девушка, его стенографистка. Он вяло смотрит на нее, но она его не замечает. Чем-то сильно озабочена или взволнована. Девушка снимает перчатки, открывает сумочку… Вытряхивает из нее на стол две монеты, ключи и спичечный коробок. Потом смотрит на часы. Ключи и одну из монет она кладет обратно в сумочку, другую оставляет рядом с телефоном. Свои черные перчатки несет к камину и бросает внутрь. Присев на корточки, достает из коробка единственную – как вы видите – спичку. И вдруг неожиданно звонит телефон. Девушка берет трубку, слушает и…

Я умолк, поскольку молоденькая актриса с экрана сама произносит единственную в этом кинофрагменте фразу: «Я в жизни не имела черных перчаток». После этого она опустила трубку, вновь присела перед камином и зажгла спичку, боясь, что та погаснет.

– Спичка единственная, – напомнил я зрительному залу.

И тут девушка неожиданно оглядывается, чувствуя, что в комнате находится еще кто-то, следящий за каждым ее движением.

Камера остановилась на лице литератора. Крупным планом были взяты его удивленные глаза. Потом пленка оборвалась, Жан выключил кинопроектор.

– Все? – спросил кто-то из зрительного зала. Я узнал голос Тарасевича.

– Все. Достаточно, – подтвердил я, вновь выдвигаясь на сцену перед экраном. – Продолжение вы придумаете сами. Видите ли, герой Фицджеральда, кинопродюсер Монро, пытался этим эпизодом заинтриговать литератора-сценариста. Заставить его думать. И заметьте, никто в этой сцене не мечется, не гримасничает, не ведет дешевых диалогов, которыми перенасыщены наши глупые телесериалы. Здесь всего одна-единственная фраза, которую произносит стенографистка. Жанр, спросите вы? Да какой угодно: детектив, мелодрама, а может быть, комедия? Или модный теперь триллер? Всего одна строчка прямой речи – и загадка. Фицджеральд ответа не дал. Попробуйте разгадать его тайну своими силами.

По-прежнему один из прожекторов освещал только сцену; зрительный зал оставался полутемным.

– Я не понимаю, зачем она оставила на столе одну из монет? – спросил Каллистрат.

– Вот вы бы, несомненно, смогли дописать этот сценарий до конца, – отозвался я. – Иначе бы не спросили про этот штрих. Действительно, зачем? Думайте, выдвигайте свои версии. Используйте свой личный опыт.

– И почему она хотела сжечь перчатки? – подал голос Сатоси.

– Избавиться от улик, – ответила Леночка Стахова. – Поэтому и солгала в трубку.

– Она совершила какое-то преступление, – сказала Ахмеджакова. – Убила своего мужа.

– Муж сидит в кресле-качалке, – возразил Гох. – Скорее уж отравила любовника.

– Или богатого дядюшку, чтобы получить наследство, – высказался Гамаюнов.

– А вот кто звонил по телефону? – спросила Лариса Сергеевна Харченко. – Следователь-дознаватель?

– Главное, господа, это – детали, – вновь вмешался Каллистрат. – Фицджеральд не так прост, уверяю. Он намеренно обозначил в тексте две монетки, ключи, перчатки и спичечный коробок с единственной спичкой. Нужно исходить именно из этого набора вещей, деталей. В них – шифр к сейфовому замку.

– Нет, не в них, а в трех персонажах, – сказала актриса.

– Не понял. Стенографистка, мужчина в кресле-качалке, а кто же третий? – обратился к ней пианист.

– Тот, кто позвонил по телефону, – ответила она.

Я был рад, что в кинозале разгорается спор, обмен мнениями. И старался больше не мешать, присев на стул у края сцены. Тут присутствовали почти все мои «гости». Правда, в полутемном зале я не слишком отчетливо различал их лица, но достаточно было и того, что они говорят. Имеющий уши – услышит. Важно было, чтобы они именно «проговорились». Экстраполировали кинофрагмент на себя. Думаю, что даже Скотт Фицджеральд остался бы доволен, слушая их версии. Вряд ли он подозревал, что когда-нибудь проходной и незавершенный эпизод из его «Последнего магната» будет использован в «психоигре» неким Александром Анатольевичем Тропениным, модным московским психиатром. Спор в зале между тем становился все оживленнее. Говорили, перебивая друг друга.

– Давайте я вам сейчас все объясню! – перекричал остальных физик Тарасевич. Он даже поднялся на сцену, опираясь на сандаловую палку. – Все очень просто. По всем законам термодинамики, в нашем киносюжете должен произойти взрыв. Ружье, так сказать, выстрелит. Но в этой цепной реакции отсутствуют некоторые звенья. Прежде всего начало. Позволю себе пофантазировать и предложить следующий вариант сюжета. Тема для Квентина Тарантино.

– Во как! – издал возглас Каллистрат. – Значит, криминал?

– Ну а как же иначе? – отозвался Тарасевич. – Только криминал особый, мистический. Вот Александр Анатольевич не даст мне соврать, что неосознанный инстинкт всегда сводит в одной точке пересечения координат времени и пространства жертву и убийцу: их неодолимо влечет друг к другу, об этом писал еще Ломброзо. Не столько преступник ищет свою жертву, сколько она – его. Их узы крепче, чем узы любви и дружбы. Более того, в них обоих заложена возможность мимикрии и трансформации, смена ролей, перехода из одного качества в другое. Когда палач становится жертвой, а та – мучителем. Если не на физическом, то на нравственном уровне. Либо в некоем мистическом смысле. В постпреступном мироощущении.

– Все это очень сложно, а вы говорили о простоте, – заметила актриса. – Да и к сюжету ваши слова пока что никак не относятся.

– Очень даже относятся, – улыбнулся физик – Вы восприняли показанное нам «кино» как реальность, как документ с печатью. Вот девушка, совершающая странные поступки, вот наблюдающий за ней мужчина в кресле-качалке. Но давайте включим иное, абстрактное мышление. Этого мужчины – нет. В комнате действительно полчаса назад произошло убийство. И мужчину убила именно его стенографистка. Из-за чего – это уже дело десятое, скорее всего, несчастная любовь, как всегда. Теперь он – призрак. Вот почему девушка его и не видит, хотя сидит он не где-то за ширмой. Теперь она вернулась назад, вспомнив, что надо уничтожить перчатки, измазанные кровью. Состояние ее уже близко к помешательству. Еще бы! Впервые совершить такое страшное преступление, да еще вернуться назад, чтобы уничтожить улики, а тут еще вдруг резко звонит телефон. Кто звонит? Да, пожалуй, что и никто, просто ошиблись номером. Но она, все время думая о перчатках, истерично говорит в трубку: «У меня их никогда не было!» Словно уже начиная отвечать на вопросы следователя. Потому что предполагает, что ее ждет впереди. Она же неопытный убийца, самоучка. А тут еще, плюс ко всему, оказывается, что в коробке всего одна спичка. И зажигалки нет. А перчатки надо непременно уничтожить. Где-то в комнате (нам это не видно) валяется труп мужчины. В кресле сидит призрак и буравит ее взглядом. Теперь он – потусторонний палач, а она – жертва. Развязка близка, возмездие должно свершиться. Девушка в трансе. Зажженная спичка непременно погаснет…