Александр Трапезников - Ночные окна

– Пойду слагать стихи, – с воодушевлением сказала она. – Из меня сейчас так и льется, так и льется!..

Она упорхнула, а я, немного подождав, сам торопливо покинул комнату с фальшивым камином. И направился через парк к гроту.

Сначала мне навстречу попались увлеченные беседой Тарасевич и Кадлистрат, затем – одиноко прогуливающийся Сатоси, а за ним – будто выискивающий что-то на земле Бижуцкий. В теремке весело болтали пилот Зубавин и Лена Стахова, рядом застыл, прислонившись к дубу, Стоячий, а из-за кустарников выглядывал Волков-Сухоруков, чье присутствие можно было обнаружить и по дымку из трубки. Еще кто-то (я не успел разглядеть) свернул с аллеи при моем приближении на боковую тропку и быстро скрылся. Когда я выбрался на дорожку, вдоль которой росли мексиканские кактусы, то увидел Левонидзе. И сразу понял, что случилось нечто непоправимое…

Он шел, покачиваясь, словно был пьян. Одежда запачкана известью, волосы всклокочены, лицо тоже измазано грязью. Но главное – кровь. Она была на ладонях, подбородке, воротнике рубашки и коленках. Я испугался, что сейчас Левонидзе налетит на один из кактусов, напорется – так сильно его шатало. Ринувшись вперед, едва удержав его тело от падения, я сильно встряхнул моего помощника. Он несколько пришел в себя, узнал меня и прошептал:

– Я… я не убивал ее… это не я…

– Что случилось? – тоже шепотом спросил я. – Где Ползункова?

– Там! – Георгий махнул рукой и сторону грота. И добавил: – Я оттащил ее вниз… еще глубже, в пещеру… в катакомбы…

Мне пришлось снова потрясти его, чтобы он окончательно пришел в чувство.

– Говори, – произнес я. – Все как было.

Здесь, на дорожке между кактусами, оставаться было неразумно, опасно – я повлек Георгия за собой к гроту. Мне надо было увидеть все своими глазами. По пути он стал рассказывать:

– Я хотел лишь убедить ее в глупости этой затеи – приют для бездомных кошек! В стране столько нищих, куска хлеба не имеют, а она… Церетели! Но поверь, Саша, у меня даже в мыслях не было ее убивать!

– Ты успел с ней поговорить?

– Нет. Когда я вышел из дома, меня остановила Харченко, пристала с какой-то ерундой: дескать, пусть закажут в фильмотеке ее старые ленты, она хочет устроить общий кинопросмотр – для всех, будто кто-то так и жаждет видеть ее рожу с экрана – вживую-то уже надоела!

«Это она ради Гамаюнова старается», – подумал я, продолжая внимательно слушать сбивчивый рассказ Левонидзе.

– Едва я от нее отвязался – попался «под ноги» Гох, этому, видите ли, нужен новый рояль, у прежнего клавиши фальшивят, рассохлись. Вот прямо вынь и положь! Все бросай и беги в музыкальный магазин! Вот ур-роды, как ты с ними только управляешься?

– Потому я и психиатр, а ты хозяйственник и следак.

«А еще, возможно, и убийца», – мелькнула у меня мысль.

– Я потерял, наверное, полчаса, – продолжил Георгий; мы уже подошли к гроту. Площадка перед ним была вся затоптана. – Ко мне по дороге прицепился Бижуцкий со своей дурацкой историей, которую он так никому и не может дорассказать. Я его прогнал, а когда вошел в грот, то… увидел ее. Она сидела на скамейке, но была вся в крови. Горло перерезано. От уха до уха. Голова еле держалась. О черт! Уж чего только я в жизни не видел, но это… Не для слабонервных.

Мы вошли в грот – я первый, Левонидзе за мной. Скамейка теперь была пуста. Но на ней, на земле и на каменной стене – следы крови. В глаза бросалась и надпись, сделанная также кровью на низком потолке грота: «Врата ада», а от нее вела жирная стрелка по направлению к лазу. Вход в катакомбы, которые бог знает где кончаются, может быть, в центре Земли, действительно у порога преисподней.

– Я испугался, – промолвил Георгий, поймав мой вопросительный взгляд. – Помочь ей было уже ничем нельзя, а на меня, сам понимаешь, пало бы первое подозрение. Все знают, весь обслуживающий персонал, как я к ней относился! Терпеть не мог. Да еще это завещание! Ты же сам стал бы меня обвинять. Не пойму, что на меня в тот момент нашло. Я потащил ее вниз, через лаз, в катакомбы. Решил спрятать в каком-нибудь соляном штреке.

– И спрятал?

– Да. Что же теперь будет? Что делать?

Я молчал, поскольку сказать мне было просто нечего. Самые разные мысли крутились у меня в голове. Главное – лжет Левонидзе или говорит правду? А если все так и было, как он говорит, то кто же убийца?

– Я не убивал, – вновь повторил мой помощник.

– У тебя есть фонарик? – спросил, наконец, я, нащупав в кармане спички. – Полезли, покажешь мне, где ты спрятал тело.

Когда мы спустя какое-то время выбрались из мрачных, сырых катакомб и покинули грот, ослепленные ярким Солнечным светом, то окружающий мир, показался мне в сравнении с подземельем подлинным раем. По крайней мере, вдохнул я чистый свежий воздух с огромным облегчением. Откуда-то издалека доносились звуки бубна и надрывный плач гитар.

– Ну, и что скажешь? – хмуро спросил Левонидзе. – Думаешь, это дело рук цыган?

– Я пока вообще ничего не думаю, – отозвался я. – Никаких предположений у меня нет. И совершенно не представляю, что теперь делать. Но факт остается фактом: Ползункова убита. И произошло это в нашей клинике. Репутация Загородного Дома погибла окончательно. Однако в любом случае оставлять там, в соляном штреке, труп нельзя, не по-человечески.

– Что же ты предлагаешь – вытащить его и отнести в. дом? Да меня сразу же Волков-Сухоруков и арестует. А заодно, может быть, и тебя. А когда вскроется завещание, то для суда все станет яснее ясного: прямой мотив зарезать ее имелся только у нас. Ну, ты, возможно, еще и отвертишься, а вот я… Меня точно посадят. Все улики против. – И он поглядел на свои испачканные в крови руки.

– Тебе, прежде всего, не мешало бы помыться, – сказал я. Впрочем, сам я сейчас выглядел нисколько не лучше. Тоже измазался, пока мы блуждали по катакомбам, а потом осматривали тело.

Я не криминалист и никаких выводов от увиденного сделать не мог. Но мне, как врачу, было понятно, что убили Ползункову острым длинным предметом, скорее всего, армейским ножом, в сердце, а потом перерезали горло, причем убийца в это время находился сзади, поэтому кровь из артерии выплеснулась на стену и землю, а не на него. Так режут баранов, чтобы не запачкаться. Все говорило в защиту Георгия. Действительно, зачем ему, если это он совершил столь хладнокровное и профессиональное убийство, тащить труп куда-то в катакомбы, заведомо зная, что весь измажется кровью жертвы? Глупо. Если только в этот момент на него не нашло помутнение рассудка. Левонидзе в это время, как оказалось, думал о том же.

– Убийца зарезал ее, как свинью, – грубо сказал он. – И спокойненько удалился. Даже не оставив никаких следов. Это – мастер своего дела. Говорю тебе, как бывший следователь прокуратуры. Ушел, а нам оставил расхлебывать.