Лиза Марклунд - Прайм-тайм

Улица была прямой и длинной. По обеим сторонам возвышались трехэтажные дома, построенные в сороковые и пятидесятые годы прошлого столетия в основном из желтого кирпича, с балконами, огражденными металлическими прутьями.

Борясь с сырым и пропахшим машинным маслом ветром, Анника миновала предприятие по ремонту и обслуживанию маломерных судов, магазин, торгующий спутниковыми антеннами, солярий с опущенными жалюзи, помещение общества моделистов, клуб карате.

Двор здания, где базировались нацисты, выглядел как все другие: один большой контейнер, стойка для выбивания ковров и столб с предпусковым подогревателем двигателя. Сильно подрезанные березы, залатанный во многих местах асфальт. Лестница спускалась к серой металлической подвальной двери. Анника осторожно шагнула на неровный бетон, постучала по ней, не жалея сил. Никакого ответа. Тогда она нажала на ручку, потянула дверь на себя, и та открылась. Музыка грохотала где-то в темноте, записанный в неважном качестве тяжелый рок, хриплый молодой голос орал о необходимости бороться с системой, разрушить ее быстро, сжечь до основания, о том, что политики не работают для народа, стараются только для собственного блага.

Анника шагнула в темноту, пошла ощупью по пыльному коридору, запах плесени сопровождал ее на всем пути. Впереди слева она увидела приоткрытую дверь, из-за которой наружу вырывался свет и грохот музыки. Металлическая и покрашенная черной краской, дверь эта оказалась холодной как лед, когда Анника прикоснулась к ней пальцами, и так сильно заскрипела при попытке открыть ее, что звук прорвался даже сквозь грохот рока. Находившаяся в комнате женщина от неожиданности замерла, не закончив движения. Анника переступила порог и поймала на себе ее черный, как космос, взгляд.

– Могу я войти? – крикнул она как можно громче.

Ханна Перссон вырвалась из плена охватившего ее оцепенения, подошла к стереосистеме и выключила ее, утопив комнату в настороженной тишине.

– Чего ты хочешь? – спросила она с взглядом хищника, увидевшего добычу. Судя по блеску в ее глазах и опухшим векам, она совсем недавно плакала.

– Просто поговорить, – ответила Анника.

– О чем?

Враждебность в голосе нацистки казалась слишком натужной, чтобы быть настоящей. Анника прошла дальше в комнату, огляделась: заколоченные окна, расистские пропагандистские плакаты на стенах.

– Обо всем, что только возможно, – сказала она. – О тебе, почему ты нацистка, каково это – сидеть за решеткой, о случившемся в Икстахольме.

– С какой стати я должна рассказывать тебе?

Анника встала перед Ханной Перссон, встретилась с ней взглядом и констатировала, что девица, возможно, пьяна.

– У тебя были какие-то вопросы ко мне, – произнесла она спокойно. – Ты все еще хочешь получить ответы на них?

Девица отвела взгляд, попятилась.

Анника подошла к книжной полке с несколькими толстыми фолиантами, взяла один под названием «Судьба ангелов». Текст на обратной стороне переплета изобиловал вопросами: «Имеет ли североевропейский народ право на существование, право на жизнь? Есть ли у них право на условия, необходимые для их существования?»

– Ты читала ее? – спросила Анника, подняв книгу.

Не получила никакого ответа, взяла следующую, «Расовое соглашение», того же автора, судя по аннотации, содержавшую манифест о правах расы, ее сохранении, а также расовой независимости.

– Это глубоко философская книга, – сказала Ханна Перссон.

– И о чем там речь? – поинтересовалась Анника.

– В ней обсуждается, что происходит, когда раса вынужденно оказывается в такой жизненной ситуации, которая может привести к ее постепенному уничтожению.

Лицо девицы оживилось, ее щеки зарделись. Она повернулась к Аннике, явно не потерявшая способность ясно думать, несмотря на легкую степень опьянения.

– К чему же все сводится? – спросила Анника.

– К тому, что нам неизбежно придется выбирать. Имеем ли мы, североевропейский народ, право знать всю нашу уникальность в расовом плане? Имеем ли мы право знать, что наша физическая и духовная красота будет утеряна навечно, если мы лишимся условий, необходимых для нашего выживания?

Анника буквально опешила от удивления, когда откровенно расистский вздор обрушился на нее в убогом затхлом помещении.

– Насколько я понимаю, данная книга отвечает «да» на оба вопроса, – сказала она.

Нацистка ядовито улыбнулась.

– Тогда как с точки зрения господствующих у нас культуры и морали следовало бы ответить «нет», – заметила она, подошла к Аннике и взяла у нее из рук фолиант. – А ты не задумывалась, почему у общества и у книги разные ответы на эти вопросы?

Ханна Перссон, по-прежнему улыбаясь, с благоговейным трепетом полистала страницы, а потом ответила на собственный вопрос, прочитав вслух выдержку из творения Ричарда Маккалока:

– «Из-за массы всевозможных не самых убедительных причин, начиная с альтруизма и излишнего великодушия и заканчивая надуманной объективностью, под действием которых далеко не самые жизненно важные интересы других людей выходят на передний план по сравнению с жизненно важными интересами их собственного народа, североевропейская раса буквально отказывается от своего богатства: своей культуры и цивилизации, своего материального благосостояния и прежде всего от своего естественного богатства в виде уникальных физических, психических, эстетических и духовных расово-генетических особенностей».

Она закрыла книгу, снова посмотрела на Аннику.

– Считается аморальным обсуждать данную тему, – сказала она. – Североевропейцев, пытающихся делать это, очерняют и клеймят позором. По всей Скандинавии медийный, политический и культурный истеблишмент работает против жизненно важного интереса своего народа. Множество безграмотных людей, вроде тебя, например, содействуют программе самоуничтожения, сами того не понимая.

– Как ты пришла к таким взглядам? – спросила Анника с любопытством.

Ее собеседница пожала плечами, снова превратившись в хмурую девчонку.

– У меня есть мозги, даже если никто в это не верит, – сказала она. – Я пытаюсь анализировать, этому даже в школе учат, но как только займешься этим, все просто готовы от злости лопнуть. Нас призывают делать собственные выводы, однако лишь до тех пор, пока они остаются точно такими, как у всех остальных.

– Но почему именно нацизм?

– Все началось с одной из тех, кто прошел войну, – произнесла девица тихо, с хрипотцой в голосе, затем подошла к длинной стене комнаты и села на лежавший возле нее матрас. – Старуха пришла к нам, рассказывала и показывала черно-белые фотографии из концлагеря, ужасные, конечно. Все девчонки, кроме меня, плакали. И при этом все было чертовски непонятно, до меня так и не дошло, каким образом самой старухи коснулась эта история. Потом планировались дебаты с привлечением экспертной группы, и они шли очень вяло, пока несколько патриотов, сидевших в задних рядах, не стали высказывать сомнения относительно кое-каких из приведенных старухой фактов.