Александр Самоваров - Террористка

Иван ушел на первый этаж, а Дима стремительно стал открывать все дверцы больших зеркальных шкафов, заполнявших комнату.

Под руки ему попалось женское белье, потом он наткнулся на бар, полный бутылок. Наконец, он догадался открыть небольшой прикроватный шкафчик. Там была куча самых различных лекарств. Нашелся и пузырек с нашатырем. От резкого запаха женщина сначала вздрогнула, потом застонала, отстраняя слабой рукой руку Димы. Она полуоткрыла глаза.

— Мы не сделаем вам ничего плохого, — поспешил сказать Дима, — мы сейчас уйдем. Вы меня понимаете?

— Как вы сюда попали? — тихо спросила женщина, и ее тело стала сотрясать дрожь.

— По ошибке. Нас наняли посмотреть… кое-что в одном доме, а мы, видно, перепутали, — врал Дима.

— Вы правда… — на глазах женщины показались слезы. — Вы, правда, уйдете?

— Уже ухожу, — Дима поднялся с колен.

— Нет, стойте, — вскрикнула женщина, — тут был еще второй, страшный, огромный.

Безошибочным женским инстинктом она угадала в Диме защитника. И схватила его за руку. Дима удивился, настолько сильной оказалась эта хватка.

— Вы ведь не воры?

— Мы гораздо хуже, — сказал появившийся в дверях Иван.

— Мама моя родная! — отчетливо выговорила женщина, и глаза ее опять стали закрываться.

— Да сними ты маску, дурак! Ты ее пугаешь.

— Ухожу, ухожу, ухожу, — дурашливо раскланялся Иван, — жду тебя внизу… Робин Гуд… мать твою…

— Там снотворное, — показала женщина на маленький шкаф, — или лучше налейте мне выпить. Быстрее подействует.

Дима открыл первую попавшуюся бутылку и плесканул на дно стакана, который ему подставила женщина.

— Наливайте до краев, — уже командовала она.

Выпила не морщась, как пьют воду.

— Мало. Еще.

Выпила еще кружку. Дима понюхал. Запах был незнакомый.

— А вы попробуйте, — сказала женщина, — это виски.

Дима, взволнованный едва ли не больше женщины, и себе плесканул полную чашку. Выпил залпом. Женщина протягивала ему конфетку.

— Закусите, грабитель. А я уже кажется пьяна. Вот так история.

— Водку пьете? — озадаченно спросил вошедший Иван.

— Пьем, а вам не нальем, — сказала женщина. Глаза ее блестели, и она улыбалась.

— Баба-то пьяная, — удивился Иван.

— В стельку, — подтвердила женщина, — и зовут меня Нина.

Дима тоже захмелел.

— Виски, — показал он на бутылку, — а ты не выпьешь.

— Почему же? — удивился Иван.

— Потому что маска на роже.

— Блин! Веселая у нас жисть пошла, — стягивая маску, сказал Иван.

Он тоже изрядно отпил из большой бутылки.

— Вы знаете, — сказала женщина, — я даже рада, что вы пришли. Я все одна… Мой любовник запер меня здесь… Днем я гуляю по садику и сплю, а ночью мне страшно и у меня бессонница.

— Он у вас не дурак, — сказал Иван, — он вас вместе с собакой дачу оставил охранять.

— Вполне может быть, — согласилась дама, — А вы милый, — погладила она по голове Диму. Вы такой трепетный. Бандиты такими не бывают. Хотите я вас буду любить вот сейчас, вот здесь?

— Это уже слишком, — выдавил из себя ошалевший Дима.

Иван хохотал. Он сотрясался от хохота.

— Вы считаете слишком? — заплетающимся голосом спросила женщина. — А я думаю нет.

Она попыталась достать сигарету из пачки, валявшейся на кровати, но руки ее не слушались. Сигареты выпали из руки, она откинулась на подушку и, шумно вздохнув, подложила руку под голову и уснула.

И даже в машине Иван продолжал смеяться. Дима сидел молча. Он был угрюм.

— Зря ты ее не трахнул, — сказал Иван, — сама же просила.

Дима молчал.

— И вообще… Дима, неужели ты не понял, кем мы стали? Мы же преступники. Не знаю, понял ли это наш доблестный комбат, а я вполне осознал. И главное, меня это устраивает. И жалеть нам никого нельзя. Нас с тобой никто не пожалеет.

Дима молчал. Он был потрясен происшедшим.

— Держись, капитан, — ласково положил ему тяжелую руку на плечо Иван, — держись. Обратного хода нету. Только вперед. Мы еще покажем, что такое русские парни из спецназа! Меньше лирики. Ваше слово, товарищ маузер! Хотя собаку мне жалко. Храбрый был зверь.

А в недалекой Москве после разговора с полковником Тимофеевым всю ночь не спал Старков. Гнетущая тоска обрушилась на него. Он понял, что именно сейчас должен сделать выбор — продолжать работать под командой Гавриила Федоровича или уйти в сторону.

До двух часов ночи Старков пробовал заснуть и не мог. Он встал, прошелся по чужой квартире. Всюду были чужие вещи, в комнатах витали чужие запахи.

«Кто я? Зачем я здесь? Кому я нужен?»

Эти вопросы приходят в голову многим людям в нелучшие дни их жизни.

Старков сел к окну и закурил. За окном была темнота, но в доме напротив светилось несколько окон. Что за этими окнами? Тоже тревога? Страх и неуверенность в себе? Или, наоборот, безудержное веселье?

В шесть часов утра он набрал с трудом найденный в записной книжке телефон, который оставила ему Оля. Только благодаря присущей ему привычке к дисциплине, годами вырабатываемой офицером, он смог сосредоточиться и вспомнить, в какую именно книжку и на какой странице он записал ее телефон.

— Да! — ответил хриплый со сна женский голос, явно не принадлежавший Оле.

Он хотел было извиниться и положить трубку, но все-таки запинающимся голосом попросил позвать Олю.

— Олю! — голос на том конце связи вздрогнул. — Одну минуту. Вы только подождите, пожалуйста.

— Я слушаю, — раздался через минуту задыхающийся, но уже знакомый голос.

— Это я… Стас.

— Где ты? — приглушенно спросила женщина, но в голосе ее было столько тепла, что у Старкова перехватило дыхание. Он назвал адрес.

— Я буду через час.

Весь этот час он ходил быстрыми шагами по квартире.

Звонок в дверь. В дверях ослепительно красивая женщина с широко раскрытыми глазами. Чужая, пахнущая духами.

— Милый! — вздох перешел в стон и нежные руки сошлись на его затылке.

«Держись, комбат», — сказал он себе.

В эти последние муторные годы люди ни в чем так не нуждались, как в человеческом участии и любви. Но вот парадокс! Ни от чего они так не бежали, как от любви. Они гнали ее вон из своей души, ибо боялись. Все в этой жизни оказалось вдруг ложным и зыбким. Никому и ни в чем нельзя было довериться. И люди еще больше отравляли свою жизнь подозрениями и вынужденной отчужденностью. Только те, кто успел полюбить раньше, держались друг за друга. Только те, в ком бушевавшая чувственность подавляла все остальное, предпочитали заниматься любовью, с тем, чтобы, бросив одного партнера, тут же отыскать другого, такого же ненасытного самца или самку.

Любить по-настоящему могли только самые смелые, которые ничего не боялись. В уставшем, омертвевшем обществе вспыхивали никому не видимые костры.