Александр Самоваров - Террористка

Отчасти он учел вкусы своих знакомых: ресторан был дорогой и с виртуозным скрипачом. Небольшой зальчик вмещал человек тридцать.

Филиппов, увидев скрипача, сказал:

— Куда ты нас приволок, Валериан, у меня на скрипку такая же реакция, как у моей бывшей собаки Шарика на игру похоронного оркестра. Мне хочется выть.

Однако скрипач играл цыганские мелодии, и Филиппов, дернув одну за другой три рюмки, удивленно хмыкнул и похвалил смуглого маленького музыканта: «Берет за душу».

— Я виделся с твоим другом, — сказал Дубцов, — и он произвел на меня странное впечатление.

— Да, — вздохнул Филиппов, — он бывает немного… своеобразным.

— На шута горохового он был похож, — вежливо уточнил Дубцов.

— Может быть, — неопределенно ответил Филиппов и, подняв свои тяжелые покрасневшие веки, бросил быстрый и острый взгляд на Дубцова, — а вот ты ему понравился. Мы с ним разговаривали сегодня.

— Самое удивительное, — пропустив мимо ушей слова собеседника, продолжал Валериан Сергеевич, — когда его слушаешь, то ему веришь.

— Правильно, — согласился Филиппов, — для политика это самое главное. Вот я, когда совхозом руководил, соберу людей, и надо им как-то объяснить, что премии не будет. Денег нету. И не потому нету, что на премию не заработали, мы на нее никогда не зарабатывали, а потому, что кто-то там наверху решил именно нас наказать за отсталость всего сельского хозяйства…

Оля, внимательно слушавшая мужчин до этого момента, теперь поняла, что можно переключиться на сидевшую рядом с ней женщину. Серебрякова молчала. Она терпела своего болтливого и шумного любовника и даже была влюблена в его громадность и громогласность, но сегодня ей было скучно.

Оля заметила, что Серебрякова бросила почти неприязненный взгляд на своего спутника, и спросила шепотом:

— Это ваш друг?

— Вы прелесть, Оля, — засмеялась Галина, и худое ее, некрасивое лицо окрасил легкий румянец, — я же не спрашиваю, кем вам приходится Дубцов.

— Это мой начальник.

— И все? — недоверчиво покачала головой Серебрякова.

Дубцов почувствовал, что говорят о нем, но в зальчике было так шумно — скрипача сменил цыганский ансамбль, — что до него долетали только звуки, а слов он разобрать не мог. Зато Филиппов ревел ему о совхозах и колхозах в самое ухо.

— Нет, я не сплю с Валерианом Сергеевичем и никогда не буду спать.

— Почему? — с интересом спросила Серебрякова.

— У меня есть мужчина, да и не нравится мне Дубцов.

— О! Подумаешь, есть мужчина! — воскликнула Серебрякова. — Филиппов, наверное, тоже может сказать про меня, что у него есть женщина, но это не мешает ему регулярно покупать молоденьких девочек.

— И вы это терпите?

Серебрякова чуть улыбнулась увядшими губами:

— Вы знаете, я давно вышла из того возраста, когда можешь выбирать. Но вы-то можете выбирать.

— Дамы, — обратился к женщинам Дубцов, — вы слишком много секретничаете, давайте выпьем.

— Я хочу забрать у вас эту очаровательную девушку, — сказала Серебрякова, — вы, Дубцов, слишком холодный и мрачный для нее. Вы знаете, женщина как жемчуг: человеческое тепло ее животворит, а холод губит.

— У нас с Олей деловые отношения, — сказал Дубцов и почувствовал, что выглядит глупо.

— Я хочу предложить Оле перейти ко мне в студию. Мне нужны не просто красивые девочки, а очень красивые женщины.

— И что она у вас будет делать?

— Ничего. Просто ходить по студии, а богатые клиенты и клиентки будут на нее смотреть. Мне двухсот тысяч в месяц на это не жалко. Окупятся денежки.

Дубцов промолчал, а Филиппов неожиданно светло и дружески улыбнулся Оле, и она автоматически улыбнулась ему.

Филиппов перестал говорить о совхозах и колхозах и тепло заговорил о России. И в ту же секунду, когда Оля почувствовала, что он искренен, она стала относиться с симпатией и к нему, и к Серебряковой.

— Как хотите, мальчики, а вся эта грызня кончится стрельбой, — сказала с тоской Серебрякова.

«Они наши люди», — поняла Оля.

Перемену в ее настроении почуял и Дубцов. Трое из сидевших за столиком сблизились, а он остался сам по себе. Он не впервые испытывал отчужденность от людей, но сейчас это его взбесило. Почему, собственно? По какому праву его третируют? И кто? Полуидиот Филиппов? Его старуха-любовница? И девчонка, его служащая?

— Когда я делаю эскизы костюмов, — рассказывала Серебрякова Оле, — и у меня не получается, я всегда вспоминаю свою бабушку, ее руки, изуродованные работой, ее глаза, полные безграничного терпения — глаза русской женщины.

— Вы, Галина, считаете, что у женщин другой национальности и терпения нет? — спросил Дубцов.

— Я не об этом, — закурила сигарету Серебрякова, — я не о женщинах другой национальности, а о том, как я работаю. Я вспоминаю деревню, где выросла, ту простоту жизни, что даже нищету делает благородной. Я люблю простые линии и белый цвет. Я люблю сочетать белое с черным.

— В этом наше отличие от других, — бросил Дубцов, — мы признаем или белое, или черное.

— Неправда, — возразила Серебрякова, — мы признаем и то, и другое. И еще в России всегда любили красный цвет и голубой.

— Ни хрена не понимаю, — сказал Филиппов, — о чем вы спорите. Какая к черту бабушка, при чем тут цвета… О чем разговор?

— Ты смешной, Филиппов, — Серебрякова положила на его мохнатую руку свою белую и ухоженную, — выпей водки.

— И выпью. И еще как выпью! И «Цыганочку» спляшу.

«Какое убожество эти патриоты, — думал Дубцов, — деревня, бабка, водка, «Цыганочка»… Выбились в люди, богаты, нет, все равно остаются прежними. Только великой России не хватает».

Дубцов выпил коньяка.

«А ведь если все эти филипповы, серебряковы, оли, сарычевы и такие же миллионы бедных и богатых затоскуют о великой России, — они ее наверняка воссоздадут! О, унылый народ! Унылая страна, обреченная быть великой».

Простились холодно.

Дубцов довез Олю до дома, но даже не вышел из машины, бросив ей короткое «пока».

Дубцов решил проведать Леночку. Помня о предыдущей неувязке, когда застал ее с любовником, он предварительно позвонил.

— Приезжай, — глухо ответила Леночка и бросила трубку.

Ну вот, и здесь все не так, как надо. Ленке-то чего не хватает?

Она встретила его в длинном махровом халате и с распущенными волосами.

— Хочешь есть? — спросила она.

— Что? — оторопел Дубцов. Его девочка никогда прежде не проявляла заботу о своем покровителе.

— Что-что, жрать хочешь? Или чего ты хочешь?

Леночка села в кресло и бурно разрыдалась. Плачущая, она выглядела лет на четырнадцать. Дубцов опустился на одно колено возле нее и погладил по волосам. Волосы блестели под яркой люстрой и очень хорошо пахли. Валериан Сергеевич хотел вдохнуть этот аромат более глубоко, но Леночка взвизгнула: «Уйди», — и даже дрыгнула ножкой.