Руслан Белов - Сердце дьявола - 2

- Так что тебя интересует? - спросила она, когда глаза подопечного посмотрели осмысленно.

- Твой начальник случайно модных детективчиков не читает? - Сценарий моего текущего подвига, убей меня на месте, напоминает мне какой-то популярный детектив времен троянских и покоренья Крыма...

- С Мифа о подвиге Прометее он списан, один к одному. Он любит похохмить.

- Что-то мне этот подвиг не по нутру. Болезненный и дешевый. С дзотом интереснее было - раз и готово... Полна горница свинца, хоть выплевывай.

- Да брось ты маяться! Подвиг - это подвиг и ничего больше. Они всегда готовятся наверху, а выполняются внизу. Вот и ему пришло в голову в научных целях поставить тебя на место Прометея в современных декорациях. Ты сам своими мыслями подвиг его на это. И должен понять, что в этом твоем подвиге очень много человеческой гордыни, а гордыня - это смертный грех. Так что делай выводы, выполняй и не мучайся. То есть мучайся и выполняй. Могу тебе сообщить, что все пока идет нормально и почти по графику. И знай, что я всегда с тобой.

- Тебя бы на гвоздь посадить... "Все идет нормально"...

- Опять ты не про то. Ты просто вбей себе в голову, что ты - солдат, воин. Вбей и совершай. И станешь великим героем, как Геракл, который, кстати, очень мало рассуждал. И спасешь мир и станешь известным во веки веков!

- Слушаюсь, товарищ майор!

Стефания испарилась по-английски. Борис расстроился и стал пенять себе, что не удосужился рассмотреть пристальнее ее высокую грудь и нежное, одухотворенное личико.

Утром опять прилетел Орел. Без лишних слов он натянул резиновые перчатки, надел марлевую маску, срезал нитки и разверз зажимами брюшную полость бледного от боли и ужаса Бельмондо. Затем выбрал скальпель и, постояв с приподнятыми руками, вонзил его в печень узника.

- И в самом деле, у тебя киста... Пять сантиметров. И еще парочка поменьше. Если бы не я, через годик-полтора печень твоя бы лопнула от некачественного алкоголя...

Закончив свою мясницкую работу, Орлов закурил. Докурив, затушил бычок о боковину столика с инструментами и метко забросил его в брюшную полость Бориса. Затем обработал ее антисептиком, взял иглу, зашил разрез и, не сказав и слова, направился к двери. На полпути хлопнул ладонью по лбу, обернулся и, смеясь, сказал:

- Вот склеротик! Я скальпель внутри тебя забыл! Ну, ничего, завтра достану, - и ушел, аккуратно затворив за собой дверь.

***

...Орлов приходил к Бельмондо почти каждый день. Хирург и врач он был отменный, и его жертва и не думала погибать от инфекции или оплошности. А в Энске, тем временем произошло одно событие, кардинальным образом изменившее статус-кво. Этим событием был опрос общественного мнения, проведенный Германом Меркуловичем Степаняном. Опрос показал, что Валуев-Судетский пользуется в городе незыблемой популярностью и соперников практически не имеет. Случись выборы через месяц, он набрал бы на них 80-85% процентов голосов.

И Зевс расслабился, и решил поладить с Бельмондо. Скоро подвернулся удобный случай - из Англии приехал на каникулы один из бесчисленных сынов Зиновия Евгеньевича. За неимоверную русскую силу и добродушие оксфордские однокашники прозвали его Эркюлем, то есть Гераклом по-английски. Зиновий Евгеньевич попросил его подвалиться к Бельмондо друганом, да так, чтобы тот разговорился, как некогда с ним.

И сын сделал все наилучшим образом. Первым делом он сдружился с мучеником на почве совместных возлияний, а затем и вовсе оставил Энск без ведущего хирурга. Сделал он это в дружеском рукопожатии, после коего все пальцы правой руки изувера Орлова оказались переломанными. В это время в каменоломню, как бы невзначай, явился Гермес-Степанян. Дружески попинав ногами Орлова, плакавшего от боли и профессионального дефолта, он сказал Бельмондо, что пора кончать с этим затянувшимся спектаклем и ехать на его дачу пить молодое вино Саперави и кушать шашлыки из молодого барашка а кавказской национальности.

- Ну что ты уперся с этим Зевсом? Ты уж, наверное, не помнишь, с чего все это началось? - спросил Степанян, подойдя вплотную к Бельмондо (от армянина попахивало шашлычным маринадом, и он рассчитывал, что его аромат ослабит упорство пленника).

Бельмондо попытался вспомнить, но не смог.

- Ну, вот, видишь! И Зиновий Евгеньевич тоже не помнит. Позвать его? А то шашлыки перемаринуются?

В печени Бельмондо что-то очень больно екнуло, он потерял сознание, и голова его упала на грудь. Степанян расценил это движение, как жест согласия и побежал за дверь привести Зевса. Нашел он его на переднем сидении нового Мерседеса, стоявшего на дорожке перед гаражом. На заднем сидении возлежала высокомерно-томная Фетида, возлежала, божественными пальчиками лениво листая модный зарубежный журнальчик.

Придя в себя, Борис посмотрел на Зиновия Евгеньевича, виноватого на вид. "Не судите и не судимы будете" - возникла в его голове известная фраза. "Нет, не подходит... - решил, он подумав. - Эта фраза для уголовников. Нужна какая-то другая семантическая конструкция. Так... Страдать бесконечно - это не подвиг... Это - бесполезное мученичество, очень вредное для печени... К тому же страдание рождает лишь страдание. Или сострадание, то есть примирение со страданием. Приятие его. А может быть, прощение!!? Можно сказать, что прощение рождает прощение? В принципе можно. И если я прощу, действительно прощу, одной болью, одним страданием станет на свете меньше. Пусть его страданием. И одним ожесточившимся человеком меньше - мною...

И Бельмондо сдался. Или победил.

- Не спи с Фетидой, умоляю... - сказал он почти по буквам. - Без резинок...

Зевс, решив, что над ним издеваются, плюнул в пол и решительно направился к двери. Но перед тем, как выйти, резко обернулся и спросил:

- Почему?

- Потому... - ответил Борис и провалился в безболезненное небытие.

***

Бельмондо висел на цепях и гвозде еще сутки. За это время Фетиде сделали анализ, который выявил чреватое заболевание. Узнав об этом, Зевс со всей своей свитой ринулся в каменоломню. После того, как Геракл, прибежавший первым, вырвал гвоздь из груди Бельмондо и разорвал сковывающие его цепи, Валуев-Судетский обнял Бельмондо, и они заплакали...

6. Баламут. - Неадаптированные плачут. - Чукотка, ворвань... - Третья

скорость.

И третье погружение Баламута было неудачным: он вынырнул под скамейкой на третьем пути железнодорожной станции Могоча.

Выбравшись из-под скамейки, Николай в глубоком расстройстве упал на нее и зашарил в карманах в поисках сигарет. "Блин, одни в Испаниях и Аргентинах выныривают, а я все в России и России, - подумал он, закуривая измятую честерфилдину. - Что-то я не так делаю..."

В это время на третий путь прибыл поезд Москва-Благовещенск. Он был немедленно взят на абордаж разносчиками и разносчицами вареного в мундирах картофеля, соленых огурчиков и пива. Баламут вспомнил, что у него есть червонцы от Судьи, достал один и купил у бросившегося к нему пацана бутылку водянистого местного пива. Не успел он сделать несколько глотков, как рядом с ним уселась высохшая от условий и, казалось, только что выплакавшаяся женщина лет пятидесяти: