Барбара Вайн - Правила крови

Вполне возможно, что именно к этому времени относится одна из первых записей в блокноте, посвященная альтруизму. Мне пришлось купить сильное увеличительное стекло, чтобы разобрать почерк Генри. Буквы крошечные — возможно, это сделано специально, — а эта запись оказалась довольно скучной. Она не до такой степени меня заинтересовала, чтобы я с помощью новой лупы попытался расшифровать остальное. Джуд, которая тоже не читала блокнот, называет его «альтернативным Генри», хотя в первом фрагменте я не обнаружил ничего, что оправдало бы такое название.

Похоже, именно эти рассуждения стали побудительным мотивом «героического поступка», совершенного неделей раньше. Или наоборот, сам поступок навел на подобные размышления. Ничего нового или оригинального, подумал я. Почти все уже было сказано до него. Тем не менее это свидетельство, что Генри размышлял на подобные темы, а самое любопытное здесь — неизменное упоминание о крови.

Альтруизм, — пишет Генри , — существует ли он? Совершаем ли мы какое-то действие, не думая о себе? Разве все наши поступки не направлены на то, чтобы возвысить себя в глазах других или, по крайней мере, не создать у них впечатление нашей самоотверженности? Я убежден в этом. Греховный человек движим эгоизмом во всех проявлениях своей жизни. Если женщины кажутся более альтруистичными, то лишь потому, что с ранних лет в них воспитывали пассивность, послушание, уступчивость и привычку в первую очередь думать о других. Упаси Боже вообще исключать женщин из этой сферы, но если такое случится и в них будут поощрять независимость, самостоятельность и даже властность, их альтруизм исчезнет, а их характер станет напоминать мужской или даже превзойдет его.

Если я спешу на помощь невезучему прохожему, у которого обчистили карманы, — например, снабжаю несколькими монетами, чтобы он благополучно добрался до дома, и осматриваю его раны, — то просто пытаюсь произвести на него впечатление, причем двумя способами. Предлагая деньги, я демонстрирую свое богатство, а осматривая полученные им травмы, хвастаюсь своим искусством врача. Альтруизма тут нет, потому что я не подвергаю себя опасности, расходы мои незначительны, а поскольку все происшествие занимает не больше пяти минут, ощутимой потери времени тоже нет.

На самом деле я могу даже извлечь пользу из своего поступка. Предположим, раненый человек случайно оказался «склонным к кровотечениям». Маловероятно, но не исключено. Во всяком случае, допустим, что это случилось. Тогда я стану свидетелем того, что обычно не вижу, и это редкая удача. Обильное и, вполне вероятно, плохо останавливаемое кровотечение из раны, умышленно нанесенной всего несколько секунд назад. Я, конечно, попытаюсь остановить кровь — ведь я врач. Попробую применить разные методы, имеющиеся в моем распоряжении, но мой интерес будет заключаться в том, чтобы прямо здесь, если можно так выразиться, на месте событий, наблюдать непосредственную реакцию пострадавшего и его умственные процессы, сопровождающие несчастье. Зажав рану — я вспоминаю описанный Грандидье случай, когда сестра три дня зажимала пальцем кровоточащую десну брата, чтобы предотвратить обильную, а возможно, и полную потерю крови, — я буду с несомненным удовлетворением размышлять о том, как это приключение внесет вклад в неизменно увлекательное исследование гемофилии.

Сэмюэлу Хендерсону не обчистили карманы. И он не был ранен — в том смысле, о котором пишет Генри. Описанный «случай» гипотетический, нечто такое, чего никогда не было и не будет. Шансы слишком малы. Аллюзия с кровью типична для Генри, но тут есть другая странность. Почему именно это происшествие вызвало у Генри подобные ассоциации? Сэмюэл не болел гемофилией и не истекал кровью. Преступник использовал дубинку, а не нож или другое острое орудие. Или Генри был до такой степени погружен в профессиональные интересы, что видел возможные «случаи» во всех ситуациях?

Возвращаясь к тому, что произошло на самом деле, следует отметить: у нас нет никаких указаний на время, когда произошло нападение. Полагаю, не поздно. Если Сэмюэл вышел из конторы «Флиндерс, Хендерсон и Кокс», а Генри возвращался после прочитанной лекции, то, скорее всего, это было не позднее шести вечера. В тот день, 23 мая, до заката солнца было еще далеко. Неужели никого больше не оказалось рядом? Ни в газете, ни в дневнике Генри об этом ничего нет. Правда, мы прекрасно знаем, что на одного доброго самаритянина приходится дюжина священников и левитов [28] Притча о добром самаритянине, Лк. 10:25–37. . Известно, что прохожие не обращают внимания на жертв нападения или ограбления. Разве мы регулярно не читаем в газетах о пассажирах метро, проявляющих безразличие к своим попутчикам, подвергнувшимся жестокому нападению?

В начале прошлого года ко мне обратился родственник, о котором я не знал, и попросил предоставить сведения для генеалогической таблицы. Мода на генеалогическое древо, похоже, достигла гигантского масштаба. Все заинтересовались родословной, хотя раньше никто из моих родных этим, похоже, не увлекался.

Дэвид Крофт-Джонс приходится мне троюродным братом. Он утверждал, что его мать Вероника Крофт-Джонс, урожденная Киркфорд, была дочерью Элизабет и Джеймса Киркфорда, а Элизабет приходилась мне двоюродной бабушкой и была старшей дочерью Генри. Похоже, генеалогическое древо Дэвид стал рисовать после покупки нового компьютера с программой, которая практически самостоятельно составляет таблицы. По крайней мере, мне так кажется, если читать между строк, поскольку напрямую он этого не говорит. Дэвид утверждает, что занимается этим «для истории», чтобы детям не в чем было его упрекнуть. Детей у него пока нет — он только что женился, — однако он очень серьезно относится к своему долгу перед будущими поколениями.

Вероятно, я много раз встречал его в Вестминстере, не зная, кто он такой. Дэвид государственный служащий и работает в Министерстве внутренних дел, мимо которого я всегда прохожу по дороге к Парламенту от Сент-Джеймсского парка. Теперь я с ним встретился — они с женой пришли к нам на прошлой неделе пропустить по стаканчику и принесли с собой черновик генеалогической таблицы. На фоне этого амбициозного проекта мои усилия выглядят жалко. Дэвид намерен проследить не только родственные связи Хендерсона, но также родословную Нантеров на протяжении двух столетий. Я смог сообщить ему имена трех жен моего дедушки Александра (Памела Голдред, Дейдра Парк и Элизабет Поллок), а также своей первой жены Салли и мужа моей сестры Сары, Джона Стонора.

Из таблицы Дэвида я выяснил, что его тетя Ванесса, а также мои троюродные братья и сестры, Крэддоки, Беллы и Эндрю, являются потомками второй дочери Генри, Мэри Крэддок. Со временем я свяжусь со всеми этими людьми, попробую поискать семейные письма. Дэвид Крофт-Джонс говорит, что прабабушка Эдит, похоже, не написала за всю жизнь ни одного письма, а если и написала, то они не сохранились. Если кто-то из дочерей Генри и вел дневник, он тоже не сохранился. Дэвид дал мне на время связку писем, которые Мэри написала своей замужней сестре, его бабушке Элизабет; эти письма ему вручила мать, когда он занялся генеалогическим древом, но для моих целей они подходят больше, чем для его. Думаю, эти бумаги сохранились потому, что Элизабет и ее дочери принадлежали к той категории людей, которые никогда ничего не выбрасывают. Такие скопидомы — истинные друзья биографа, но только в том случае, если хранят нечто действительно ценное.