Сандра Браун - Фактор холода

Филин, казалось, уловил ход его мыслей.

– Безусловно, сэр. Мы должны его взять.

– Итак, несмотря на дерганье и уклончивость ответов семейства Хеймер, Бен Тирни по-прежнему кажется тебе перспективным?

– Да, сэр, – ответил Филин, – Тирни по-прежнему кажется мне перспективным.

– Черт… Мне он тоже кажется перспективным. – Бегли толкнул дверь машины и вышел, поглядывая на окутанную тучами вершину пика Клири. Мысленно он произнес краткую молитву за Лилли Мартин.

Лилли видела, что с каждым выдохом завитки пара, в который превращалось ее дыхание, становятся все тоньше.

Она промерзла до костей, но у нее не осталось ни сил, ни воли, чтобы подняться и подбросить новое полено на тлеющие угли. Какой смысл?

Она была не из тех, кого преследуют навязчивые мысли о смерти, об умирании, не из тех, кто своими тревогами и страхами приближает кончину. Но смерть Эми неизбежно заставила ее задуматься о переходе от одной формы жизни к другой. Она ни минуты не сомневалась, что другая форма жизни существует. Та нежная и прелестная звездочка, излучавшая энергию и сияние жизни, которая была ее дочерью, не могла просто так исчезнуть, погаснуть, прекратить существование. Эми просто перешла из одного измерения, управляемого законами физики, в другое – в царство духа.

Эта вера в царство духа помогла Лилли пережить утрату. Но переход из одного мира в другой вызывал у нее мучительные раздумья. Как совершила его Эми? Может быть, она перенеслась с легкостью, плавно скользя в облаке света? Или ее переход был мучительным и страшным?

Именно в ту пору Лилли начала задумываться о своей собственной смерти. Будет ли переход легким для нее? Или тяжелым? Но лишь в самых страшных своих кошмарах она умирала от удушья в одиночестве.

Что ж, по крайней мере, она уйдет, зная, что Синего поймают. Пока силы не покинули ее окончательно, она взяла острый кухонный нож и вырезала на дверце одного из кухонных шкафов: ТИРНИ = СИНИЙ. Она могла бы оставить записку на одном из пустых чеков, но листок могли бы и не заметить в суете, которая наверняка поднимется, когда ее тело обнаружат и будут выносить из коттеджа. Нет, так надежнее.

Тирни.

Одно лишь воспоминание об этом имени исторгло рыдание из ее сдавленной спазмом груди. Она негодовала на себя, она чувствовала себя виноватой. С презрением к себе она вспоминала о том, как легко поддалась его чарам в тот день на реке, как жалела в эти прошедшие месяцы о невозможности увидеть его вновь.

С самого начала это удивительное сочетание грубоватой мужественности и душевной тонкости показалось ей неправдоподобным.

Запомни, Лилли: что кажется, то обычно и бывает правдой.

Поздновато она усвоила этот ценный урок, и – увы! – применить его на практике у нее случая уже не будет, но все-таки запомнить стоило. Может быть, и его следовало вырезать на дверце кухонного шкафа, как заключенные оставляют послания на стенах камер?

Но у нее уже не было сил удержать в руке нож. Приступы кашля настолько измучили ее, что она не могла даже сесть. Запас ее жизненной энергии иссяк, не говоря уж о времени.

В умирании было, по крайней мере, одно преимущество: неразрешимые, казалось, вопросы наконец-то обрели ответы. Например, теперь она точно знала, что человек не переходит в мир иной в ослепительной вспышке света. Напротив, смерть подкрадывается как медленно наступающие сумерки. Тьма сгущается незаметно, обозрение сужается постепенно, пока не останется крошечная, как булавочный укол, точка света и жизни.

А потом абсолютная чернота поглощает все.

Лилли отчаянно всматривалась в непроглядную тьму, стараясь разглядеть Эми, но так и не увидела ее. Она вообще ничего не видела. Зато у нее обострился слух, и она услышала доносящийся издалека голос.

Это был голос ее отца. Она играла по соседству, а он звал ее домой:

– Лилли! Лилли!

Я иду, папочка.

Ей нетрудно было вообразить, как он стоит на их крыльце, приложив руки рупором ко рту, и взволнованно зовет ее, пока она не откликнулась и не сказала ему, что возвращается домой.

– Лилли!

Голос у него был испуганный. Он был в панике. В отчаянии.

Неужели он ее не слышит? Почему он ее не слышит? Она же ему отвечает!

Я иду домой, папочка. Разве ты меня не видишь? Разве ты меня не слышишь? Я же здесь!

– Лилли! Лилли!

Одной рукой Тирни приподнял ее за плечи, а другой стукнул по спине. Сгусток слизи вылетел у нее изо рта и упал на одеяло, укрывавшее ее. Он снова ударил ее между лопаток и вытолкнул новый сгусток, потекший изо рта. Когда он отпустил ее, она опрокинулась обратно на диван. Ее голова безжизненно склонилась набок.

Тирни сорвал с себя перчатки и стал хлопать ее по щекам, успокаивая себя тем, что лицо у нее теплое. Это его рука была холодна, а не ее посеревшая кожа.

– Лилли!

Он дернул «молнию» на кармане куртки, в котором спрятал мешочек с ее лекарствами, бархатный зеленый мешочек, расшитый бисером, в точности как она описала. Когда он распустил горловину, пузырек с таблетками упал на пол и куда-то закатился, но он не стал наклоняться: его в первую очередь интересовали ингаляторы. Тирни лихорадочно просмотрел этикетки. С таким же успехом инструкции могли быть написаны по-гречески.

Из ее объяснений он помнил, что один из ингаляторов предотвращает приступы, а другой обеспечивает незамедлительное облегчение пациенту, страдающему тяжелым припадком. Но он не знал, который из них для чего предназначен.

Он протолкнул один короткий наконечник сквозь ее обескровленные губы, заставил ее разжать зубы и надавил на вакуумную крышечку.

– Лилли, дыши.

Она лежала совершенно неподвижно, не отвечая, серая, как смерть.

Тирни снова подхватил ее за плечи, снова поднял и яростно встряхнул.

– Лилли, дыши! Вдыхай. Я тебя очень, очень, очень прошу! Ну, давай, вдохни.

И она вдохнула. Лекарство сделало свое дело: мгновенно сняло мышечные спазмы, которые блокировали ее дыхательные пути.

Она сделала свистящий вдох. Еще один. Когда она вдохнула в третий раз, ее глаза открылись. Она взглянула на него и обхватила руками его руки, все еще державшие ингалятор у нее во рту. Он опять нажал на крышечку. Ее дыхание булькало, свистело. Это были ужасные звуки.

– Музыка для моих ушей, – прошептал Тирни.

Вдруг она оттолкнула ингалятор, закрыла рот руками и закашлялась.

– На. – Тирни схватил с другого дивана полотенце, которое прошлой ночью подкладывал себе под голову, и подал ей.

Лилли стала кашлять в полотенце. Кашель сотрясал все ее тело. Тирни, стоя перед ней на коленях, что-то ободряюще шептал.

Наконец пароксизм миновал. Лилли опустила испачканное полотенце, и Тирни забрал его. Она смотрела на него как завороженная, и он только теперь сообразил, что выглядит как пугало.