Андрей Остальский - Жена нелегала

— Какое грустное совпадение. Я ведь тоже круглый сирота, — сказал Карл и после небольшой паузы спросил: — Ну, у такой невесты прехорошенькой, да еще с таким наследством, наверно, от женихов отбоя нет?

Нет-нет! То есть да. Отбоя нет. Но никого, с кем хотелось бы жизнь связать. Так все, несерьезно…

И смогла наконец прямо посмотреть ему в глаза. Чтобы он понял. И тут же стушевалась. Что же это я делаю? Навязываю себя человеку, о котором ничегошеньки не знаю. Может, он… Как это? Жиголо, альфонс, например. Или того хуже…

Но Карл тоже вдруг смешался. Отвел глаза. Засмущался как будто. И это ей так понравилось! Как тогда, на пароме. Ну не бывает альфонсов, бандитов или развратников, которые бы так мило смущались! Или бывают? Она же по книжкам да по фильмам судит…

Карл вдруг посмотрел на часы. Откашлялся. Сказал тихо и грустно:

— К сожалению, мне надо ехать. У меня паром через полчаса. А вечером мне надо быть в Брюсселе. Но… если вы дадите мне свой адрес… Я могу заехать на обратном пути. Дней через пять.

И поднял свои бездонные черные глаза.

Джули снова покраснела. На этот раз сильно. Стала наверняка совершенно пунцовой. Достала ручку из сумки. И медленно, отдавая себе отчет в том, что делает, стала писать адрес на салфетке. Это было страшно стыдно. И в то же время страшно приятно. Как будто она уже… уже она… Голова гудела, но главное — невиданно сладкая немота разливалась по внутренностям. По этим… как их прилично называть? По чреслам. Вот.

По-прежнему горя всем лицом и не глядя на него, она сказала хриплым голосом:

— После шести я почти всегда бываю дома.

Потом решилась посмотреть ему снова в глаза.

А он улыбнулся в ответ своей сногсшибательной улыбкой. И сразу стало легко и просто. И никакого стыда. Все именно так, как должно быть. Красиво. И правильно!

После того как он расплатился и, махнув ей рукой, вышел, Джули еще долго сидела в оцепенении. Она больше ничего такого неприличного не воображала — нет. А зачем? Придет пора, и все случится как должно.

Она просто сидела и улыбалась. И была счастлива. Такое было у нее занятие — быть счастливой, — а потом заказала себе еще рюмку красного вина. Но это уже было лишнее. Она была и так пьяна, без всякого алкоголя.

И тут вдруг — чуть-чуть она с Карлом разминулась — в кафе ввалилась тетушкина подруга Бриджит. Привела с собой своих гостей из Лондона, как выяснилось. И виду, конечно, не подала, что удивилась, застав в кафе Джули. Пьяную, судя по блуждающему взгляду и пунцового цвета лицу. Радушно так ее приветствовала, лицемерка. Представила своим друзьям. Но тетушка была проинформирована безотлагательно, позвонила в тот же вечер и устроила истерику. Решила, что Джули спивается. Ходит одна по ресторанам и распивает вино. В рабочее, причем, время.

Через пять дней он не приехал, а она так ждала. Не приехал и через шесть. И через семь. Но на восьмой день в девять вечера с небольшим — уже новости по Би-би-си начались — раздался звонок в дверь. У нее громкий такой, традиционный, был тогда звонок — покойника мог бы разбудить. И она шла к двери с бьющимся сердцем, ощупывая свое лицо, свое платье — все ли в порядке.

Карл стоял на пороге и улыбался.

— Извините. Все планы нарушились. Пришлось еще во Франкфурт смотаться.

— Могли бы позвонить, — вырвалось у нее. — А то я тревожилась.

Она не подозревала в тот момент, что впереди У нее теперь очень много таких тревог и этих приездов с опозданием на несколько дней. И неожиданных отъездов. И этих разговоров о звонке по телефону. Трудно, что ли, трубку поднять? Это скоро станет частью ее странной, беспокойной и то ли очень счастливой, то ли, наоборот, несчастной жизни. Но пока она еще ничего об этом не знала. Все было впереди.

Карл спал уже пять часов, когда вдруг проснулась Шанталь. Обычно хоть из пушки стреляй, не добудишься, утром из кровати поднять бывает проблема, а тут как будто что-то почувствовала. Джули как раз в очередной раз проведывала Карла, поправляла свалившийся плед, когда Шанталь появилась в гостиной и закричала. Стоит босая, в ночной рубашке, вся сияет и пищит: «Папа вернулся!»

Джули прижала палец к губам. Взяла ее за плечи, вывела в коридор. «Тише, тише, не разбуди его, ему надо выспаться». Шанталь кивала, она была на все согласна. Только в детский сад теперь не желала идти. Какое уж тут…

Уговаривала-утоваривала, дескать, вернешься, папа как раз и встанет. Еле-еле выпроводила. Слава богу, соседка Лиз как раз везла сына на машине и захватила Шанталь с собой.

Но Карл тем временем не подавал ни малейших признаков пробуждения. Сколько же он будет спать? Это же ненормально. И какой сон странный, действительно похожий на горячечный бред. С вскриками этими жуткими… Может, врача вызвать?

Джули почему-то была уверена, что Карлу эта идея не понравилась бы. Он ни разу на ее памяти к докторам не обращался. Как-то, кажется, не очень их уважал. Отзывался иронически. Лечил себя и Джули сам — от гриппов и других вирусов, не говоря уж о всяких банальных порезах, ожогах, гематомах. Действительно в медицине разбирался. Впрочем, он разбирался почти во всем, и это всезнайство иногда Джули раздражало. Должен же всему быть предел.

За раздражением скрывался страх, который никуда не уходил, как она ни старалась. Чудовищное подозрение, что она вообще ему не пара. Что у них — как это у французов называется? — мезальянс.

Мало того что он красавец, хоть в кино снимай, так еще и блестящий, объездивший весь мир космополит, полиглот, источник неистощимого запаса анекдотов и невероятных историй. Она — скромная провинциалка, пусть и относительно хорошенькая, школьная учительница начальных классов по образованию, превратившаяся волею случая в агента по торговле недвижимостью. Что может быть прозаичней, приземленней, провинциальнее этой профессии?

У него был мягкий, смешной, милый акцент. Из-за него и сам он казался тоже мягким, забавным, пушистым. Добрый великан. Добрый супермен.

Со временем этот акцент сам по себе стал ей казаться признаком изысканного ума. Но помимо родного немецкого, он свободно говорил еще на множестве языков, Джули даже не была уверена на скольких. Он отшучивался. Нес чушь. Как-то Шанталь к нему пристала, скажи, папа, сколько языков ты знаешь? Он ответил: двенадцать. Нет, четырнадцать. Или шестнадцать. Двадцать три! Забыл сколько. И смеется. Заставил Шанталь повторять — это он цифры с ней разучивал. А вообще, говорит, это шутка, конечно. Если столько языков знать, голова лопнет. И страшно забавно показал, как глаза из орбит вылезают, как переполняется, распухает голова. Шанталь даже испугалась сначала. А потом захохотала. И всем подружкам потом демонстрировала, как это бывает, когда от иностранных языков лопается голова.