Андрей Остальский - Жена нелегала

Карл говорил: а, ерунда это все! Но Джули знала, нет, совсем не ерунда.

Еще где-то она прочитала, что на войне возникают самые скоротечные и безумные романы, самые верные мужья и жены становятся вдруг неверными. Опасность ускоряет все метаболические процессы, вбрасывает в кровь адреналин и заодно всякие там гормоны. Там, где много смерти, там много и любви, глубокомысленно заметил кто-то.

Джули даже пыталась заводить разговоры с Карлом, что теперь, когда он отец семейства, может быть, пора подумать о более безопасной и спокойной профессии? Ведь он не просто фотограф и не просто журналист, он — настоящий фотохудожник. Ему пора свои вернисажи устраивать по всему миру.

— Ты что, — сердился он. — Я же знаменитый фотокорреспондент. Это моя профессия, и я в ней один из первых в мире. В первой десятке. А пожалуй, и в пятерке. И вернисажи у меня уже были и еще будут. Но именно потому, что я блестяще делаю то, что делаю.

В общем — не сдвинуть никакими силами.

Он смеялся над ней, говорил: если со мной что-нибудь случится, тебе сообщат немедленно. Ну, то есть мгновенно! Что-что, а это дело поставлено у нас просто замечательно. И ты везде числишься как «некст оф кин» — то есть тот, самый близкий человек, который должен знать раньше всех остальных. Поэтому, если телефон молчит, значит, все в порядке. Гарантия!

И вот все эти внезапные отъезды и несвоевременные возвращения, все эти чужие запахи и отсутствующие глаза — все это продолжалось даже после рождения Шанталь. Временами бывало даже хуже, чем прежде.

Однажды он где-то мотался на Ближнем Востоке. И, как повелось, в срок не вернулся. Прошло уже два лишних дня, телефон молчал, но она места себе не находила. А тут еще грипп ее прихватил. Шанталь переехала к тетке, а Джули валялась наверху, в спальне, температурила, спать толком не могла, но забывалась время от времени каким-то лихорадочным полусном. И вот то ли ей приснилось, то ли привиделось, что в замке заворочался ключ. Карл вернулся? Или это гриппозный бред? Пока она пыталась отделить сон от яви, внизу, на первом этаже, зазвонил телефон. Кто-то снял трубку, послышался голос Карла — значит, это действительно он — и наяву! Джули вскочила с кровати, выскочила на лестницу. Хотела закричать радостно, но остановилась, надо же было дать ему договорить. Телефон стоял прямо под лестницей, в прихожей, так что Джули невольно слышала каждый звук. Карл тарахтел на своем родном немецком. Но интонация была какая-то новая, что ли? Ей показалось, что он уж очень нежно говорит с кем-то, интимно как-то. Как будто уговаривает кого-то ласково, что-то обещает. Заверяет в своих чувствах. Ну, или так, по крайней мере, стало казаться Джули.

И все время он повторял это слово: «шатци». И не просто так, а вроде с придыханием каким-то. И еще как будто вариация: «шейтцхен». Что бы это значило? Может, имя такое?

Через пару дней Джули позвонила своей школьной подруге Джессике, муж которой, Бен, преподавал немецкий язык. Поболтала с ней о том о сем, а потом как бы невзначай попросила узнать, что означают эти два слова: «шатци» и «шейтцхен»? И в каком контексте их употребляют. Джессика перезвонила через пару дней. Карл был дома, и Джули пришлось разговаривать конспиративно, короткими репликами. Что, конечно, немедленно насторожило подругу. То есть глупость была невероятная. Джессика, судя по всему, догадалась, что происходит. И почему ей эти слова понадобились. Пойдут теперь разговоры, уныло подумала Джули.

Один вред от звонка получился. Да и результат огорчительный. Даже пугающий.

Джули поднялась на третий этаж, где Карл оборудовал свой кабинет и где возился с аппаратурой. И не долго думая обрушила на него все свои сомнения. И стала пытать: с кем это он на днях по-немецки так нежно ворковал?

— Да с фоторедактором из «Шпигеля», Ханной Байерн, с кем же еще!

А почему же он называл ее «сокровищем», «дорогой» и «дорогушей»? Она же слышала это собственными ушами! Ведь так, кажется, надо слова «шатци» и «шейтцхен» переводить? И именно так вроде бы чаще всего обращаются в Германии к своим возлюбленным?

Ты с ума сошла! Ну, игривый, может быть, слегка такой тон был — так между нами давно принято. И это не значит абсолютно ничего! Это даже не флирт, так… Сугубо рабочий звонок… С тем же успехом он может начать ревновать к торговцам на фолкстонском субботнем рынке, которые, продавая Джули картошку или яблоки, иначе как «дарлинг» и «лав» ее не называют… Тоже, между прочим, можно перевести «дорогая» и даже «любимая»!

Ревновать? Да нет, речь не идет о ревности… А о чем же тогда? По-моему, о ревности как раз и идет! Причем совершенно беспочвенной.

Но тут нервы у Джули не выдержали, и она выложила ему все, что на душе накопилось. И про поездки, и про запахи, и про военные романы и даже конкурсы красоты. И, что совсем уже никуда не годилось, про то, что она ему, наверно, не пара. Что они из разных миров. Этого-то уж точно не надо было говорить! Тут же поняла это и разрыдалась. Что ей вообще-то было несвойственно. Но тут, видно, все сошлось: и переживания, и грипп, и накопившиеся страхи, и тетушкины ядовитые нашептывания…

Но он сразу обнял ее и принялся утешать своими поцелуями. Сначала нежными и жалостливыми. А потом и все более страстными. Отнес ее на этот раз в спальню. И там они занимались медленным, сосредоточенным сексом, и Карл был как никогда нежен, внимателен и ласков. Даже, казалось, немного робок. А потом, конечно, разошелся, и она разошлась тоже. И в конце они уже опять хохотали и потом в дружном счастливом изнеможении валялись на подушках. Как все-таки это было волшебно — заниматься с ним любовью!

И все вроде бы забылось, отступило… до следующего раза.

Вскоре он поехал на ирано-иракский фронт, как раз по заданию той самой Ханны из «Шпигеля».

И опять Джули нервничала и не спала по ночам и кричала по пустякам на Шанталь. Но на этот раз он вернулся довольно быстро — всего на день позже, чем планировал. Приехал с подарками, с финиками и фисташками, какой-то кувшин древнего вида привез, Шанталь какую-то игрушку… А тетушка по совпадению занималась пенсионерским туризмом, ездила на автобусе, с еще парой дюжин таких же, как она, престарелых патриотов к «проклятым иностранцам» — в Германию, в Трир.

На следующий день по возвращении позвонила Джули и сказала торжественно-мрачно: «Срочно приходи. Я должна тебе кое-что рассказать».

Джули стало нехорошо. Она заранее знала, что это нечто неприятное и что это касается Карла.

И точно. Оказывается, тетушка в Трире видела его на улице! И не просто так, а в обнимку с какой-то женщиной. С высокой блондинкой. А ведь он, кажется, в Ираке у нас находящимся числился?

Сначала у Джули при этом сообщении подкосились ноги. Она села на стул, попросила воды. Но потом вдруг ожила и принялась допрашивать тетушку с пристрастием. На какой улице это было или, по крайней мере, в каком районе? Ах, это неизвестно? А в котором часу? Ну примерно хотя бы, утром или вечером? А с какого расстояния она видела их? Ах вот как, не с близкого, значит. Как же она может быть уверена, что они именно обнимались? Помнится, на фотографии она Карла как-то узнать не смогла. А в жизни, из окна проезжающего автобуса, может?