Андрей Остальский - Жена нелегала

Вернулась домой. Подумала: первый день.

Потом были второй, третий, почему-то очень тяжелые — седьмой, одиннадцатый и пятнадцатый. И двадцать четвертый. А с двадцать пятого по тридцать первый — ничего, терпимо. А вот на тридцать второй случился ужасный срыв, истерика. Пришлось принимать волшебную таблетку. И еще прибегала к Карловым снадобьям три раза. На шестидесятый день началась снова терпимая полоса. Можно было дежурно поплакать на ночь и заснуть без лекарств. И проснуться с более или менее свежей головой.

Тетку почему-то видеть не могла. Отказывалась говорить с ней по телефону. А когда та заявилась в дом, практически выставила ее вон.

А на семьдесят первый день, вернее в ночь на семьдесят второй, в два пятнадцать раздался звонок.

Ничего, если подумать, особенного. Он же обещал зайти за вещами. Но не в таком же виде. Как будто он не спал целый месяц и жил на своих зверских таблетках.

А может быть, и нарочно довел себя до такого состояния, чтобы меня разжалобить, подумала Джули. И следующая мысль была: ну и пусть. Не имеет никакого значения. Какая разница. Значение имеет другое — совершенно невозможно представить себе, что он снова уйдет. Ей пора сдаваться, вот что. Потому что только теперь она призналась себе — она проиграла! Ничего у нее без него не получается.

Он проснется, и она скажет ему.

Карл проснулся. Или нет? Взгляд мутный, бессмысленный… Таращит глаза. Наверно, силится понять, сон это или явь.

Снова опустил веки. Нет, не надо ему давать спать дальше. Он говорил ей когда-то: больше двадцати часов не надо ни в коем случае. Если что — буди.

Легко сказать… как будить-то? Водой, что ли, обдавать холодной? А что, может быть, и придется…

Джули подошла, села рядом. Взяла Карла за руку. Звать стала по имени — все громче и громче. «Карл, Карл, просыпайся, ты спишь уже двадцать один час, нельзя больше!»

Он приоткрыл сначала один глаз, потом другой. Сказал: «Не кричи!» И еще совсем тихо, едва слышно, добавил что-то по-немецки, выругался, наверно. И попытался снова заснуть. Но она не собиралась сдаваться! Взяла его за плечи и стала трясти уже изо всех сил: «Очнись, очнись, просыпайся!»

И вдруг он опять открыл глаза и сказал чуть-чуть еще заплетающимся языком: «Ты новый телевизор купила. Зачем? Прежний мне нравился больше».

Джули испугалась. Бросилась к выключателю, зажгла свет.

— Это тот же, прежний «Сони», Карл, который ты покупал…

Карл сел прямо в кресле, долго смотрел на телевизор, произнес:

— Теперь вижу… У меня какая-то проблема с глазами… В полумраке совсем плохо стало.

— Доигрался! — ахнула Джули. — Боже мой… надо к врачу. У нас в городе отличный офтальмолог.

Карл махнул рукой пренебрежительно. Не до этого. А до чего?

— Расскажи про Шанталь.

О, эта была хорошая тема! Легкая! И она к ней была вполне готова. Стала рассказывать, что с чтением не все идеально, но математика идет просто потрясающе. Вообще, любит учиться. Удивительно для четырех с половиной лет. Но устает. Приходит в три тридцать домой и валится с ног. Сейчас вот уже спит… Все тянула сегодня, надеялась, что он проснется, а потом все-таки заснула, не дождалась…

«Ой, что-то я не то говорю, наверно», — подумала Джули. Сбилась, сказала:

— Пойду чайник поставлю.

Пошла на кухню. Он удивил ее: поплелся за ней. Никогда раньше в кухне с ней не сидел — это была ее, отдельная епархия. А тут вдруг пришел и сел на табуретку. Кухня крохотная, вдвоем не повернешься. Свет неоновый, белый. В этом свете Карл был похож на мертвеца. Сидит на табуретке, его лицо в каких-нибудь двадцати дюймах. Какие мешки под глазами, никогда ничего подобного не видела.

Джули что-то стала говорить про погоду, про сад, но снова сбилась. Замолчала. Отвернулась. Сказала:

— Ты, наверно, есть хочешь.

Обычный женский ход. Но ведь это же естественнейший порыв — накормить своего мужчину.

Или он не свой уже? Она запуталась.

— Пить хочу ужасно, — сказал он сиплым голосом. — Когда попью, наверно, и есть сильно захочу. Но у тебя наверняка полно еды всякой… Или порядки изменились?

— Не без того… Вдвоем нам меньше надо. Яйца есть. Сделаю тебе испанский омлет, хочешь?

— Отлично! Но сначала воды. Хороший большой стакан минералки без газа. А потом еще чашку чая покрепче. С молоком.

— С молоком? — не поверила своим ушам Джули. — Ты же никогда раньше… ты же все время над нами, английскими чудаками, смеялся, говорил, это бурда, издевательство и над чаем, и над молоком!

— Я тут был в одной ситуации… нервной. Вспомнил, как ты говорила, что чай с молоком снимает напряжение. Решил попробовать. В твою честь. И вроде помогло — наверно, это я внушил себе.

Джули налила сначала полный бокал воды, который Карл жадно осушил. Потом стала заваривать чай. Изредка бросала на него взгляды. Он сидел и смотрел в одну точку. Страшновато. Но ничего. Переживем и это.

Налила чай в чашку. Добавила молока. Протянула ему. Он будто не заметил. Она стояла с чашкой чая в вытянутой руке, а он не обращал на это никакого внимания.

— Карл, — негромко позвала Джули.

Он повернул к ней голову, смотрел теперь прямо ей в глаза, а чашку как будто по-прежнему не видел.

— Слушай, — сказал он. — Я это сделал.

Сделал что? Сердце Джули дрогнуло. Непонятно о чем речь, но ясно, что-то тревожное. Опасность.

— Что — это? Что ты сделал?

— Как что? — Карл вдруг хихикнул каким-то не своим, высоким голосом. — Сделал то, что ты меня просила сделать…

— Я тебя просила?

— Ну ты даешь… Ты меня просила совершить самоубийство самым оригинальным способом на свете… А что? Ты свою попытку использовала. Попробовала. У тебя не получилось. Теперь моя очередь. Все правильно.

— То есть ты хочешь сказать, что ты… Нет, не может быть, ты меня разыгрываешь!

— Да, самое время и место для розыгрышей. И главное — тема! То, что надо! Весело, жуть!

И снова хихикнул.

— Ты… правда? Нет, не могу поверить… Я понимаю, что это не может быть розыгрышем. Но и правдой это никак быть не может. Наверно, тебе твои начальники приказали меня обмануть, чтобы я, дура, успокоилась и заткнулась и не мешала тебе выполнять твою высокую миссию! — Джули сама не заметила, как разозлилась. — Тише, тише, Шанталь разбудишь, — зашипел на нее Карл. — Ну не хочешь, не верь. У меня все равно нет возможности представить тебе доказательства. Пока нет. Но не так долго, я думаю, ждать осталось…

— Не пугай меня, по-моему, это очень жестоко… Скажи правду! Ты же сам объяснял мне, что это совершенно невозможно! И я поняла, согласилась. С этой работы не уходят… И вообще, ты же, кажется, военный, офицер, как я понимаю… Это будет расценено как дезертирство.

— Во-во. Второй тоже так сказал. Слово в слово. Может, вы с ним сговорились? Признавайся: не заезжал он к тебе чайку попить?