Галина Романова - Тайну хранит звезда

– Что, Михалыч, не томи?!

Кольская свела полы плаща, устав держать пресс под напряжением. Даже спина заныла. Худеть надо, ох, надо худеть!

– ЧП у нас! – снова повторил охранник. – Девочка одна из одиннадцатого класса из окна выбросилась.

– Где??? – ахнула Кольская и почувствовала, как белеет ее лицо, даже больно сделалось у висков.

Вот вам и стресс, худей теперь на здоровье, Настасья Станиславовна. Что теперь начнется, представить тошно.

– Что где?!

Из угла, где висел динамик, брызнула трель звонка, дети заспешили, забегали, и через минуту в фойе никого не осталось. Спина у охранника вдруг прогнулась, и он обессиленно опустился на свой стул. Глаз с директрисы он не спускал. Больных и почему-то виноватых глаз. Будто он не уберег бедную девочку.

– Из какого окна выбросилась?! Жива???

– Нет, что вы! Какой жива! Этаж-то восьмой!

– Господи, да погоди ты, не путай меня! – прикрикнула она на него,

Вздохнула, выдохнула. Сделалось душно, и она снова распахнула плащ. Михалычу не до ее фигуры. Плевать он хотел на окружность ее талии. Он в шоке теперь пребывает от ужаса содеянного глупышкой одиннадцатиклассницей.

– Какой восьмой? В школе шесть этажей!!!

– Так она дома выбросилась! Из окна собственной квартиры.

– Ух ты, господи! – выдохнула Кольская.

Дышать стало немного проще. Будут, конечно, будут проверки. Долгие беседы с классным руководителем. Школьным психологом. С ней лично и в ее кабинете, и в кабинете наверху. Потом их соберут всех вместе и снова станут беседовать. Но, думается, обойдется без последствий. Девочка покончила жизнь самоубийством – это жутко, страшно, непоправимо, но… вины их и конкретно ее – здесь нет.

– Из полиции никого пока не было? – уточнила Кольская, немного порозовев, это она тоже ощутимо почувствовала по легкому покалыванию на скулах.

– Нет, пока нет.

– Ты-то, Михалыч, откуда узнал?

– Из прокуратуры звонили прямо на мой телефон, вас спрашивали. И еще из областного отдела образования звонили тоже на мой телефон и тоже вас спрашивали.

Начинается!

– Ладно, разберемся, – кивнула она и шагнула от его стола по блестящему полу, выложенному плиткой затейливым узором.

– Настасья Станиславовна. – окликнул ее охранник. – Тут вот какое дело-то…

– Что еще?

Она обернулась, нетерпеливо ерзая в сумке рукой, пытаясь нащупать ключи от своего кабинета.

– Девочка та – Галкина Нина.

Она замерла, как стояла – чуть согнувшись, с растопыренной пятерней в распахнутой сумке.

Галкина! Как же, как же! Очень проблемная девочка восемнадцати лет. Считающая, что с наступлением совершеннолетия устав школы и прочая дребедень типа уроков ее не должны больше волновать. Воспитывалась отцом и бабушкой до недавнего времени. Бабушка пару лет назад умерла от старости и болезней. Отец и дочь остались одни. Но будто ладили даже. Он ее хвалил как хозяйку, как дочь, когда его вызывали. Только вот они ее как школьницу похвалить не могли.

– Помню Галкину, и что? – Ключи нашлись, она вытащила руку из сумки, выпрямилась. – Она же не обвинила в своей смерти весь педагогический состав, нет? И слава богу!

Михалыч снова встал, вытянулся, рот открыл и тут же захлопнул, а глаза его сделались еще ужаснее.

– Михалыч, ты чего таращишься, как окунь? Дело говорить можешь?

– Могу, – покивал он.

– Так говори! – прикрикнула Кольская, нетерпеливо гарцуя на месте, там теперь в кабинете наверняка телефоны разрываются.

– Не весь, – бухнул охранник и снова примолк.

– Что не весь?! – Она начала закипать.

– Вы спросили, что не обвинила ли Нина весь педагогический состав в своей смерти?

– Ну!

– А я говорю, что обвинила, но не весь.

– Та-а-ак… – снова заныло внутри и побелело снаружи. – Она что, записку оставила посмертную?

– Болтают, что да.

– И? Содержание той записки тоже выболтали?

– Ну да.

– И?!

– Классную обвиняет будто.

– А классная у нее… – Кольская постучала себя ногтем указательного пальца по зубам. – Корнеева, если не ошибаюсь?

– Да, Корнеева.

– Ух ты!!!

Вот вам и повод!

Корнеева была одним из тех самых педагогов, от которых Кольской до зуда хотелось избавиться. Нет, педагогом та была от бога. Все показательные уроки проходили на ура. По пятибалльной шкале все проверяющие ее оценивали на семь! И дети ее будто уважали и побаивались. Не любили, нет. Уважали и именно побаивались. И с родителями та была всегда сдержанна и мила. Но…

Но Кольская ее терпеть не могла. У нее просто скулы сводило, когда Корнеева обреталась поблизости. И что самое страшное, объяснить причину своей нездоровой – как она полагала – неприязни она не могла, как ни старалась.

– Лапа, может, ты ей завидуешь? – предположил как-то муж, пристроив голову на пухленьком животике Кольской.

– Я??? Завидую??? С чего бы! – Она гневно стряхнула голову мужа на кровать. – От нее муж ушел, сын сбежал к отцу следом. У нее ни друзей, ни врагов! Она… Она скучная, серая, заурядная! К ней и дети-то относятся не так, как надо. Они вообще-то либо любят, либо нет. А к Корнеевой у них особое отношение – дистанционная боязнь, вот!

– А она красивая? – вдруг спросил ее тогда муж, со скучной миной выслушав все ее доводы.

– Кто? Корнеева?

– Да.

– Красивая? Молодая?

И она, к стыду своему, скомкала тогда свой ответ. Скомкала и перевела разговор на другую тему. Муж сделал вид, что не заметил ее уловки. Но он, конечно же, заметил и все понял.

А она насупилась, затаилась и больше никогда о ней с ним не разговаривала. Он не должен был знать о ее тайных демонах. И даже догадываться не должен был.

Ну не поворачивался у нее язык назвать Корнееву молодой, красивой и стройной! Не поворачивался! И признать ее таковой ей было сложно. А та ведь такой и была: молодой, утонченно красивой и шикарно сложенной.

И проработала она столько лет в ее школе лишь потому, что весьма удачно камуфлировала все свои достоинства. Одевалась не пойми во что. Под ее одеждой тело не угадывалось вовсе. Не красилась совершенно. И волосы, господи! Свои красивые густые волосы Корнеева скручивала тугим отвратительным узлом на затылке, обнажая до неприличия высокий лоб и тонкие от природы брови. Пройдись по ней рука художника, заблистала бы. Но тогда…

Тогда Кольская ее просто выдавила бы, и все! Она не позволила бы ей существовать рядом с собой, такой необычайно привлекательной. И даже не в этом дело было. А в чем-то еще неуловимом и коробящем ее постоянно. Что это было, она не понимала и объяснить не могла.

– Сама Корнеева здесь? – спросила она у охранника.

– Нет пока. В учительскую звонили, там сказали, что ей ко второму уроку.

– Какой теперь второй урок, господи? – проворчала Кольская, а в груди вдруг разлилось непозволительное тепло.