Э. Хакимова - Колыбельная Кассандры

Затем было утомительно долгое путешествие морем до Англии. Его Эмили почти не помнила — так монотонны были дни. Вокруг корабля, насколько мог видеть глаз, простирались однообразные морские равнины, вспоротые белыми гребнями пены.

В отличие от сестер, девочка не страдала морской болезнью и не испытывала никаких неприятных ощущений, связанных с длительным пребыванием в замкнутом пространстве, — она, собственно, в каюту спускалась только для сна. Все остальное время проводила, как и полагается адмиралу, на палубе, выглядывая в подзорную трубу на горизонте армады противника.

По приезде первые несколько месяцев семья провела в Лондоне, ожидая, пока поверенные не подыщут им подходящий дом в каком-нибудь центральном графстве. Вот это как раз было самым тяжелым временем после отъезда с Ямайки.

Сестры с радостью окунулись в светскую жизнь и постоянно разъезжали с визитами по родственникам. Ли не находила себе достойного занятия.

Страдания многажды усугубились тем, что ее разлучили с братом. Отец отправил его учиться в Итон. Имея дружелюбный нрав, мальчик быстро приобрел себе несколько товарищей, увлекся греблей и, судя по письмам, был вполне счастлив.

Эмили же, до сих пор не разлучавшаяся с Эдвардом ни на день, планомерно приближалась к самой грани смерти. Поначалу она попробовала старый способ — устроила пару истерик, ввергших как обычно всех домашних в ужас. Девочка каталась по ковру, со страшными криками колотила кулаками по полу, накрепко закрыв глаза, и казалась просто невменяемой.

Испуганные сестры пригласили доктора, который, пожав плечами, в душе отругав недобросовестных воспитателей, породивших такой монструозный образчик эгоизма, порекомендовал опиум и розги.

Сестры и многочисленные тетки по линии матери отпаивали девочку успокоительным. Но та, придя в себя, снова падала на пол с багровым от напряжения, слез и крика лицом.

К тому времени нашли дом в провинции, который удовлетворил отца своими размерами, скромной платой и положением, достаточно удаленным от больших городов. Имея нелюдимый характер, он жестоко страдал от вынужденного тесного общения с родственниками жены, предъявлявшими свои права на племянниц, столь долго бывших вне зоны досягаемости их любви.

Да еще вошедшие в возраст старшие дочери под тлетворным влиянием взбалмошных и глупых родственниц все чаще и чаще заговаривали о балах, знакомствах и гипотетической возможности замужества.

Сэр Эбнер категорически пресек подобного рода разговоры, разогнал всех тетушек и в срочном порядке вывез семейство в глухую провинцию. Сам же в усадьбе он жить не намеревался, так как дела почти каждый день требовали его присутствия в Сити, где он снял рядом со своей конторой дом, в котором жил один на холостяцкий манер.

Тетушки объяснили такое странное поведение и суровое отношение к дочерям изъянами его дурного характера, колониальным происхождением (он был из старинной семьи, жившей на острове в течение нескольких поколений) и издержками долгого житья в качестве вдовца.

Однако он не делал ни малейших потуг быть прощенным или хоть немного исправить недостатки своей натуры в угоду родственникам. В конце концов они предоставили ему быть таким, каким ему заблагорассудится, постановив, что он решительно невыносим, и точка.

Здоровье Эмили по переезде в деревенский дом значительно ухудшилось. Теперь большую часть времени она лежала в кровати, не в силах поднять головы от подушки. Врачи не могли столь однозначно, как в Лондоне, прописывать простые средства.

Болезнь, полностью завладев девочкой, изменив ее лицо до неузнаваемости, изменилась и сама. Она стала более страшной, менее понятной и казалась неизлечимой. Все двигалось к фатальному концу.

Спустя несколько месяцев Арабэлла, которая вела дом как хозяйка на правах старшей дочери, решилась на крайние меры. Она собралась в дорогу и без разрешения, но вопреки распоряжению отца отправилась за ним в Лондон.

Появившись в конторе, она неприятно удивила родителя. Но каким-то чудом ей удалось убедить его в серьезности положения и заставить поехать с нею домой, чтобы лично убедиться, насколько опасно складываются обстоятельства для его младшей дочери.

Они приехали поздним вечером. В доме уже все спали, отобедав засветло по деревенскому обычаю. Поднявшись на этаж, где располагалась спальня болящей, отец предупредил еще раз Арабэллу, что в случае, если его отвлекли от дел напрасно, ему придется принять меры и наказать праздных девиц, от нечего делать отрывающих отца от бизнеса.

Однако, еще не дошедшего до дверей, его страшно поразил долгий и протяжный стон. Войдя в комнаты, он увидел то, к чему оказался совершенно не готов. Его маленькая хулиганка дочь, живая и непосредственная, ни разу до этого серьезно не болевшая, теперь будто находилась при смерти.

Ее черные кудри разметались по влажной подушке. Взгляд огромных глаз, обведенных темными тенями, перебегал с предмета на предмет, нигде не останавливаясь и ничего не узнавая. Тонкие как палочки руки со скрюченными пальцами судорожно собирали в складки одеяла на хрупком изможденном теле.

Ввалившиеся щеки, некогда сиявшие здоровым румянцем, острые скулы и белые губы — все это живо напомнило сэру Эбнеру самую страшную смерть, которую он пережил, смерть его жены.

Девочка невнятно что-то бормотала, время от времени громко вскрикивала или душераздирающе стонала. Не выдержав и минуты пребывания в комнате, отец выскочил в коридор и, спустившись в гостиную, стал расспрашивать Арабэллу, как же Ли дошла до такого состояния?

Выяснилось, что здоровье девочки ухудшалось день ото дня, невзирая на консультации дорогостоящих врачей, которые не могли сказать ничего конкретного и лишь разводили руками. Все склонялись к тому, что заболевание, видимо, развилось на нервной почве, но, как его лечить, никто не знал.

Периоды продолжительной горячки сменялись полным обессиливанием всего организма. Страшные боли в руках и ногах постоянно преследовали несчастное дитя. Боли настолько мучительные, что выносить ее стоны не могла ни одна сиделка.

Единственное средство, которое прописали врачи, — опиум приносило лишь краткое облегчение. Но, к сожалению, он затуманивал ясный до сих пор ум несчастной девочки.

Еще через два месяца положение стало настолько серьезным, что из колледжа вызвали Эдварда, чтобы он успел проститься с Ли в последний раз.

Мальчик, до сих пор не подозревавший о серьезности положения, был крайне расстроен и примчался так быстро, как это позволили дороги. Даже не сняв дорожный каррик, он поспешил в комнату сестры.

Насколько удручающее впечатление произвели на него ужасные перемены, случившиеся в товарище по детским играм, настолько волшебное действие оказал его визит на здоровье почти умирающей Ли.