Наталья Солнцева - Танец семи вуалей

– Я на это рассчитываю…

– Какого дьявола мне выворачиваться наизнанку перед каким-то хлыщом?

– Никто не заставляет тебя этого делать. Просто изучай Оленина, прощупывай его… отыскивай его слабое место.

– Уже отыскал. Молоденькие телки… пардон, девушки. Оленин – маньяк! Его профессия испортила. И не мудрено. Послушаешь такое изо дня в день – осатанеешь. Пациентки Оленина в основном дамы. Они ведут с доктором интимные разговоры. Это разжигает кровь. Не удивительно, что женщины кидаются на него. Он рискует. Ведь одна из этих дамочек может оказаться по-настоящему сумасшедшей. А что варится в больных мозгах, никому не ведомо. Короче, все они «с приветом»! И пациентки, и сам эскулап.

– Женщины так его достали, что он их убивает? – предположила Глория.

– Наказывает за какие-то грехи. Или выпускает пар. Пока что установлен только факт гибели Марины Стешко, – признал Лавров. – Остальное можно отнести к домыслам.

– Почему он ополчился на ассистенток?

– Если бы погибали пациентки, доктор быстро остался бы без практики. А он далеко не дурак. По-моему, деньги он любит не меньше, чем юную плоть. Хитер, как лис…

– …и дал себя избить? Причем даже не заявил в полицию?

– Знает, что виноват.

Глория на это промолчала. Как она ни старалась, в ее видениях не прослеживалось конкретики. Жертва с веревкой на шее… эротический танец, навеянный записью на диске… но танец совершенно иной – древний и страшный в своей исступленной жажде наслаждения любой ценой, лишенный стыда и нравственных табу, где танцовщица обнажает не столько тело, сколько развращенную душу, не знающую пощады…

– Кстати, если тебе интересно… у Оленина в кабинете полно портретов и фотографий в рамках. В основном мужчины с усами и бородой, некоторые в очках. И еще у него за стеклом в шкафу – приличная коллекция трубок.

– Он курит трубку?

– Вряд ли. Запаха табака я не уловил.

– У тебя правда проблемы с либидо? – спросила Глория.

– Как ты могла подумать? – возмутился Лавров. – Я горяч, словно молодой мустанг.

Она старательно прятала улыбку за серьезным выражением лица. Но не выдержала, прыснула.

– Хочешь проверить?

Он осторожно коснулся ее руки. Там, где дотронулись его пальцы, кожу обожгло. Глория чуть посторонилась и убрала руку. Не то чтобы она продолжала оплакивать мужа… что-то другое не позволяло ей допускать вольности.

Лавров напрягся, но не подал виду. Как ни в чем не бывало заговорил о диске:

– Зачем ты дала мне его? Я не любитель стриптиза. Ночных клубов, как тебе известно, не посещаю, на порносайты не заглядываю.

– Это не стриптиз, – возразила Глория. – Это «Танец семи вуалей». За него Саломея потребовала у царя Ирода голову пророка Иоханаана…

– Чего? – не понял начальник охраны.

– Темный ты, Рома, необразованный. Займись-ка на досуге повышением своего интеллектуального уровня. Мустанг…

Она смеялась над ним. Он же, непонятно отчего, растерялся.

– На диске – пациентка Оленина, некая Айгюль, – с улыбкой добавила Глория. – Тебя завел ее танец?

– Меня? Нисколько…

Лавров лукавил, самую малость. Движения танцовщицы не возбудили его, а скорее поразили необычной страстностью – не напускной, как у стриптизерш, а внутренней, идущей от сокровенной сути женщины, которая обольщает и губит, низвергая мужчину в адское пекло…

Молодой граф Оленин повздорил с женой. Эмма вывела его из себя. Зачем он женился? Признаться себе, что к браку его вынудили безденежье и долги, граф не мог. Он старательно убеждал себя в любви к Эмме, которая с первой же минуты знакомства поразила его милыми чертами, соблазнительными округлостями фигуры и почти детской наивностью.

Эмма была из семьи фабриканта, который выделил дочери значительное приданое. Этой суммы едва хватило на покрытие долгов и выкуп заложенного и перезаложенного имения Оленина под Торжком.

Отец Эммы откровенно недолюбливал зятя, но не вмешивался в жизнь молодых. У него оставались еще три дочери на выданье, а после народных волнений фабрики потерпели урон. Рабочие устраивали забастовки, ломали купленные за границей станки и даже решились на поджог. Склады с сырьем удалось спасти от огня, благодаря чему тесть не только избежал разорения, но и добился прибылей.

«Необразованные выскочки», нарождающиеся буржуа, коими считал новых родственников гордый Оленин, на деле ни в чем не уступали дворянскому сословию, а во многом превосходили его. Их неутомимому трудолюбию, предприимчивости и напору можно было позавидовать. Они могли позволить себе благотворительность и покровительство искусствам, тогда как обедневшие аристократы едва сводили концы с концами и проживали последнее.

Эмме нанимали лучших учителей, но это не сделало ее умнее. Она говорила на трех языках те же глупости, что и на русском. Ее роскошные наряды напоминали Оленину о его собственной несостоятельности и неуемной расточительности тестя, который ничего не жалел для дочери. Однако после ее замужества резко ограничил денежную помощь. Передав приданое в руки зятя, он счел свою миссию исчерпанной. Его советы по экономии средств и получению доходов от имения граф высокомерно отверг. А от должности приказчика на одной из фабрик тестя с презрением отказался.

Простушка Эмма поддерживала его во всем и рассорилась с родными, которые пытались открыть ей глаза на праздного и легкомысленного мужа. Кроме титула и сомнительных принципов Оленин, по их мнению, ничего в семью не привнес. Он давно оставил службу, промотал скромное наследство и погряз в карточной игре. Эмма надеялась, что любовь излечит его от нездорового азарта, но обманулась.

– Дай мне денег, – однажды попросила она и получила отказ.

– Какие деньги? На что? – взвился Оленин.

– Я хочу купить платье. Нас пригласили на вечеринку к мадам Горовиц. Я не могу идти в старом наряде.

– В старом? Ты его надевала всего пару раз!

– Все придут в новом, – твердила супруга. – Там будет Ида, бывшая жена Владимира Горовица. Они развелись, но остались друзьями. Ида Рубинштейн – законодательница мод. Я не хочу выглядеть хуже всех.

Оленин с ненавистью смотрел в круглое, белое лицо Эммы с фарфоровым румянцем, которое раньше так ему нравилось. Он сдерживался, чтобы не ударить ее по пухлой, как у херувима, щеке. Ее взбитые кудряшки теперь казались ему не прелестными, а безобразными и безвкусными. Как он не видел этой ее пошлой манеры одеваться? Как не разгадал в ней тусклой мещанской приземленности? Купчиха и есть купчиха, в какие шелка ее ни ряди!

– Отчего ты так переменился ко мне? – спросила жена, и из ее блестящих обидой глаз выкатились две слезинки. – Чем я тебе не угодила?