Наталья Солнцева - Танец семи вуалей

– Правильно сделала. Владимир Горовиц – отличная партия. Главное – у родственников не было повода возражать…

– Свекровь имела виды на капиталы невестки?

– Ни в коем случае. У нее своих девать некуда…

– Говорят, молодые не прожили вместе и месяца…

– Это была сделка. Фиктивный брак…

– Владимир, вероятно, получил отступного…

– Полагаю, он по-дружески помог Иде освободиться от опеки семьи…

– После развода они сохранили теплые отношения…

– Так или иначе, теперь Ида богата и независима!..

– Она может жить в свое удовольствие…

– Ида умеет себя подать… она обворожила самого Станиславского…

– Говорят, он пригласил ее в труппу Художественного театра…

– Зачем Иде карьера актрисы при ее-то деньжищах?..

– Вообразите, она отказала Станиславскому…

Кто-то похлопал Оленина по плечу, и тот вздрогнул от неожиданности.

– Приветствую, Александр, дружище! Какими судьбами?

Это был приятель Оленина, боевой офицер Самойлович, с которым они сыграли не одну партию в карты и опустошили не одну бутылку вина.

Самойлович воевал, был ранен под Мукденом [11], долго лечился и вышел в отставку. Друзья давно не виделись.

– Где ты пропадал?

– Ездил на воды, – ответил Самойлович, выпуская колечко дыма. – Поправлял здоровье. Рана в плече дает о себе знать. Боли страшные, спать не могу. А ты женился, братец, поздравляю! Жена твоя прелестна. Сущий ангел. Ты счастлив с нею?

– Прекрати, – разозлился Оленин. – Сам-то не торопишься надеть семейный хомут на шею.

– Это не для меня, – криво улыбнулся Самойлович. – Я рубака, бретер и фат. Жена сбежит от меня на следующий же день. Я погублю ее. Зачем брать лишний грех на душу? Признаюсь честно, что содержать семью мне не по карману. Маменька все наши средства промотала, а на офицерскую пенсию не разгуляешься.

– Чем же ты живешь?

– Мне везет в игре, Оленин. Ты мог в этом убедиться.

Граф печально кивнул. С Самойловичем по крупному ставить нельзя – облапошит. Плутует, но ловко. Не подкопаешься.

Приятель выкурил сигару и отправился взять другую. Оленин заметил, как плохо тот владеет правой рукой. Хорошо, что Самойлович левша.

– Как тебе Ида? – спросил отставной офицер, вернувшись. – Вы знакомы?

– Нет… лично не имел чести. Некому меня представить.

– Изволь, дружище, я вас познакомлю. Если желаешь…

– Потом, может быть… – смутился Оленин.

– А я от нее без ума! Богачка, но выходит на сцену и играет не хуже наших прославленных актрис. Теперь еще и танцевать будет. Сам Фокин согласился учить ее…

– Фокин? Кто это?

– Балетмейстер Мариинки, новатор…

Оленин был далек от балета и театра вообще. Самойлович, впрочем, тоже.

– С каких пор ты заделался отъявленным театралом?

– С тех пор, как увидел Иду, – признался приятель. – Я встретил ее в театре Веры Комиссаржевской. Один актер задолжал мне выигрыш. Пришлось зайти, напомнить. Стою я, братец, в коридоре… и вдруг – она! Богиня! Королева! Вся в шелках, в перьях, в облаке духов… Волосы цвета ночи, брови, как черные стрелы, глаза – два туманных омута. Не идет – шествует. Я обомлел. Забыл, зачем явился…

– Так ты влюблен в нее?

– Влюблен? Нет! – хохотнул Самойлович. – Она обворожила меня, заколдовала. В театре Комиссаржевской Иде предложили главную роль в пьесе Уайльда «Саломея». При ее иудейской внешности она идеально подходит. Уже начали репетировать… но Священный Синод запретил ставить.

– Священный Синод?

– Ты читал пьесу?

– Нет…

Оленин не читал Уайльда, он в последнее время, к своему стыду, перестал читать. Удивительно, что Самойлович вдруг интересуется подобными вещами.

– Я тоже не читал, – захохотал бывший офицер. – У меня от чтения голова болит и в сон клонит. Мне рассказывали… Тот самый актер, что денег должен. Я ему простил проигрыш. Веришь? Заслушался. Пикантная пьеска, дружище. Про распутницу, которая распалила властителя Галилеи и ввергла в страшное преступление. Ты Священное Писание знаешь?

– Как все, постольку-поскольку…

– Но уж картину где-нибудь в гостиной непременно видел. Саломея с головой Иоанна Крестителя! Да хоть здесь, дружище, в этом купеческом особняке. Тут подлинников немало. С размахом живут господа Горовицы.

– Отчего же не жить, если на них деньги сыплются, будто манна небесная? – пробормотал Оленин.

– Ты прав, братец, прав… А ведь чертовски весело жить на широкую ногу, ни в чем не знать отказу! – продолжал посмеиваться приятель. – Ида именно из таких женщин. Ей все подавай немедленно. И самое лучшее! В этом она похожа на Саломею…

Он начал пересказывать Оленину содержание скандальной пьесы, где надменная красавица загорелась страстью к пророку и не простила ему отказа…

– Иде достаточно пальцем пошевелить, а мужчины уж готовы сами принести ей на блюде свои пустые головы. Вот истинная Саломея, поверь мне! Люди тонкие, творческие давно уловили, что красота греховна, ядовита, и сей яд слаще меда. Художники обожают писать Саломею. Увековечивать зло! Красота, несущая гибель, будоражит воображение. Невероятно возбуждает…

С каждым словом изо рта и ноздрей Самойловича вылетал табачный дым, и в какой-то момент Оленину показалось, что он беседует с самим дьяволом. И дым этот вовсе не от сигары, а из преисподней… потому и попахивает серой…

Самойлович слыл неуемным сластолюбцем. О дамах он отзывался порой самым скабрезным образом. Но это не мешало ему пользоваться у них успехом. И девицы, и замужние женщины одинаково поддавались его напору и падали его жертвами.

«Похоже, он мечтает склонить Иду к любовной связи, – подумал Оленин. – Она в самом деле великолепна! Потрясающе красива…»

– Ида Рубинштейн не отступит, – донеслось до него сквозь сизую дымку, которая висела в курительной. – Она добьется своего! Она с Фокиным едет в Швейцарию брать уроки танца… А когда вернется, то покажет нам нечто невообразимое, грандиозное и… развратное. Слыхал? Она собирается обнажаться на публике…

Лавров нашел Карташина в подсобном помещении клуба. Тот проводил инвентаризацию. Он сидел на стуле, а перед ним на табуретке лежала толстая тетрадь учета.

– Где вторая кофеварка? – сурово допытывал он хрупкую девчушку в короткой юбке и белом переднике. – Почему не работает?

– Сломалась…

– Почему мастера не вызвали?

Лавров громко кашлянул, обращая на себя внимание грозного начальника.