Роберт Ладлэм - Протокол 'Сигма'

- Vamos, Secor Albrecht, vamos vamos para alle, que estoy apurada! Tengo que ver al pryximo paciente todavna!

- Она требует, чтобы он поторопился, - автоматически перевела Анна Бену. - Ей нужно посетить еще одного пациента. Герр Штрассер, эта женщина не настоящая медсестра. Я советую вам спросить у нее документы!

Женщина, в белой медицинской одежде, схватила старика за плечо и не то потянула к себе, не то дернула.

- Ya mismo, - приказала она, - vamos [Идите, быстро (исп.)]!

Свободной рукой она ухватилась за ручку двери, пытаясь закрыть ее, но Анна метнулась вперед и придержала дверь коленом.

Внезапно медсестра оттолкнула Штрассера в сторону и быстрым движением выхватила из-под халата пистолет.

Но Анна двигалась еще быстрее.

- Стоять! - рявкнула она.

Медсестра выстрелила.

В тот же миг Анна метнулась в сторону, сбив с ног не готового к этому Бена.

Откатываясь в сторону, Бен услышал выстрел и крик, похожий на рев раненого животного.

Даже не видя, он понял, что произошло: медсестра выстрелила в Анну, но Анна успела увернуться, и пуля попала в его израильского защитника.

Точно посередине лба Иегудии Малкина появилось красное овальное пятнышко, а сзади, там, где пуля вышла из черепа, взметнулся кровавый фонтанчик.

Анна мгновенно выстрелила два раза, и фальшивая медсестра выгнулась всем телом назад, а затем резко рухнула на пол.

И внезапно все стихло. В наступившей почти полной тишине Бен слышал отдаленное пение птицы.

- Бен, ты цел? - спросила Анна. Он утвердительно промычал в ответ.

- О, Иисус! - воскликнула Анна, обернувшись и увидев, что случилось. Впрочем, она тут же резко повернулась обратно к двери.

Штрассер, одетый в бледно-голубой халат, скорчился на полу, закрыв лицо руками, и негромко скулил.

- Штрассер? - повторила Анна.

- Gott im Himmel, - простонал тот. - Gott im Himmel. Sie haben mein Leben gerettet [Бог в небесах. Вы спасли мне жизнь! (нем.)]!

Какие-то контуры. Бесформенные, расплывчатые, лишенные какого бы то ни было смысла и содержания, серые разводы, распадающиеся и растекающиеся в полное ничто, словно те узоры, которые рисуют высоко в небесах реактивные самолеты, когда их разгоняет ветер. Сначала возникло одно только ощущение, но без всякого осознания реальности. Ему было так холодно! Неимоверно холодно. Лишь в груди комом растекалось тепло.

И там, где было тепло, он чувствовал боль.

Это хорошо. Боль - это хорошо.

Боль была другом Архитектора. Болью он мог управлять, мог заставить ее утихнуть, когда ему это требовалось. В то же время присутствие боли говорило о том, что он еще жив.

А вот холод - это нехорошо. Это означало, что он потерял много крови.

Что его тело впало в состояние шока, чтобы уменьшить дальнейшую потерю крови: его пульс замедлился, его сердце стало биться слабее, сосуды конечностей сжались, чтобы как можно меньше крови поступало к не самым жизненно важным частям тела.

Он должен провести инвентаризацию своих жизненных ресурсов. Он неподвижно лежит на земле. Действует ли еще его слух? Несколько мгновений ничего не нарушало глубокой тишины, воцарившейся в его голове. А затем как будто заработала связь, он услышал голоса, слабые, приглушенные, вроде бы доносившиеся из дома...

Из дома.

Из какого дома?

Он, должно быть, потерял действительно много крови. Теперь ему предстояло заставить себя восстановить в памяти события последнего часа.

Аргентина. Буэнос-Айрес.

Штрассер.

Дом Штрассера. Где он ожидал Бенджамина Хартмана и Анну Наварро и где столкнулся с... с другими. В том числе с кем-то, вооруженным снайперской винтовкой.

Он получил несколько пуль в грудь. После такого никто не мог выжить. Нет! Он отогнал от себя эту мысль. Это была непродуктивная мысль. Такая мысль могла прийти в голову только любителю.

Никто в него не стрелял. Он чувствует себя прекрасно. Правда, немного устал, но с усталостью он вполне может справиться, и она ни за что не заставит его сойти с дистанции. Они считают, что он выбыл из борьбы, и это будет его решающим преимуществом. Три образа промелькнули в его памяти лишь на мгновение, - но за это мгновение они вновь накрепко запечатлелись в его мозгу: четкие, как фотографии на паспорте, изображения его целей. По порядку: Бенджамин Хартман, Анна Наварро, Йозеф Штрассер.

Его сознание было вязким и мутным, словно старая смазка коленчатого вала, но, ничего, оно вполне работоспособно. Ведь именно сейчас ему крайне необходимо глубоко сосредоточиться: он должен перенести все свои травмы в какое-нибудь другое тело, передать все двойнику, которого он очень ярко, четко и в подробностях представит себе - это кто-то другой, а не он будет залит кровью, кто-то другой перенесет тяжелый шок. А он в прекрасном состоянии. Как только он полностью сосредоточит все свои резервы, он снова сможет двигаться, преследовать. Убивать. Его непреодолимая сила воли всегда превозмогала любые неприятности и трудности. Так же будет и сейчас.

Если бы кто-нибудь в эти минуты наблюдал за телом Ханса Фоглера, то он нипочем не распознал бы этой яростной концентрации мысли и духа - разве что легкое подергивание век, ничего больше. Каждое физическое движение теперь необходимо было точно заранее рассчитать и отмерить наименьшее усилие, необходимое для его совершения. Точно так же человек, умирающий от жажды в пустыне, рассчитывает каждый глоток воды, остающийся в его фляге. Ни одного движения не должно быть потрачено впустую.

Архитектор жил для того, чтобы убивать. Это было его единственной профессией, в этом деле он обладал непревзойденным мастерством. Сейчас он должен убить хотя бы для того, чтобы доказать, что сам еще жив.

- Кто вы такие? - высоким, хриплым голосом спросил Штрассер.

Бен поглядел на растянувшуюся на полу самозваную медсестру в залитой кровью белой униформе, на лежавшего поодаль убийцу, который чуть не прикончил их обоих, на своих таинственных защитников, нанятых отцом, - оба теперь лежали неподалеку друг от друга на вымощенном керамическими плитками полу патио.

- Герр Штрассер, - заговорила Анна, - здесь в любой момент может появиться полиция. У нас очень мало времени.

Бен понял, о чем она говорит: аргентинской полиции нельзя доверять, и они обязательно должны уйти до ее прибытия.

У них очень мало времени для того, чтобы узнать у старого немца то, что их так интересовало.

Лицо Штрассера было настолько изрыто бесчисленными глубокими пересекающимися морщинами, что казалось полосатым. Такими же морщинистыми были и губы странного темно-каштанового цвета; он скривил их в гримасе и вытянул трубочкой так, что они походили на две пересушенные черносливины. Темные глаза по сторонам испещренного прожилками носа с широкими ноздрями походили на изюминки в булке.