Анна Муратова - Беглая книга

Прошу простить меня заранее, любезный мой, за включение столь низменных и не совсем пристойных подробностей в мой рассказ, однако без них он теряет весь смысл. Итак, по прошествии некоторого времени я стал озираться в поисках бумаги, тряпки, или хотя бы пакли для достойного завершения моего дела. Ты смеешься, когда читаешь эти строки? А мне, представь, было не до смеха. В Керзервенн читают и пишут мало, бумага в этих краях дорога, а уровень гигиены столь низок и примитивен, что я готовился к самому худшему. Сквозь щелочку между плохо пригнанных досок проникал слабый луч заходящего солнца, и разглядеть что-либо было нелегко. Однако взгляд мой упал на какую-то изодранную рукописную книгу. Страницы в ней были небрежно вырваны и сомнения в том, для чего эта книга использовалась, у меня не возникало. Ты знаешь, сколь трепетно я отношусь к книгам, в особенности старинным, но тут я решил все же продолжить надругательство над рукописью, ибо другой возможности привести себя в надлежащий вид у меня не было. И все же перед тем, как решиться на это, я решил поднести изорванные страницы к глазам и прочитать, что же за книга попала у хозяев замка в такую немилость. При тусклом свете последнего луча солнца, чудом пробившегося в место моего уединения, я разобрал несколько строк, написанных на столь нелюбимом тобою нижнебретонском наречии. Знал бы ты, ЧТО ЭТО БЫЛИ ЗА СТРОКИ! Руки мои задрожали. Я был невольным соучастником наихудшего из святотатств. Не веря себе, я перечел еще раз. Да, ошибки быть не могло. Я держал в руках обрывки Евангелия на бретонском наречии! Я ужаснулся при мысли о том, что мог бы по рассеянности использовать страницы из книги, не удосуживаясь их прочесть.

Кто и зачем кощунственно поместил сюда Книгу, чтобы таким непристойным образом опозорить ее? Сомнений не было, кто-то решил над нею надругаться, ведь судя по ее виду, она предназначалась явно не для чтения. Я вознегодовал и решил пренебречь телесной чистотою ради чистоты духовной. Я бережно обнял книгу и вынес ее из позорного заточения на свет Божий. Бредя по саду, я рассматривал свою находку. Увы! Жители Керзервенн оставили лишь десяток нетронутых страниц, остальные же были порваны и использованы. Я был сокрушен.

Когда я вошел в залу, кузен заметил перемену в моем лице. Он спросил, что со мной произошло, и предположил, что слишком жирная свинина успела навредить моему желудку. Я уверил его в том, что здоровье мое безупречно и выложил на стол найденную мною изуродованную книгу. Кузен мой поморщился и попросил убрать "это" со стола подальше, так как от "этого" прескверно пахнет отхожим местом, а жена его, в нынешнем ее положении, не переносит подобные запахи. Я потребовал объяснений относительно книги. Кузен пожал плечами, назвал меня попом-мракобесом (ты же знаешь, что он сам ни во что не верит), и обещал рассказать историю этой книги с условием, что я немедленно уберу ее со стола.

Я бережно убрал со стола поруганную Книгу и отнес ее к себе наверх в комнату, которую мне отвели. Спустившись вниз по старой скрипучей лестнице, которая готова была рухнуть подо мною, хотя я не считаю себя излишне тучным, я застал супругов за каким-то оживленным спором, который прервался тут же, как только я оказался подле них. Кузен выглядел взволнованным и раздраженным.

– Помолчи, Маргарита, – сказал он отрывисто, и обратился ко мне: – Моя жена просто помешана на всех этих поповских историях. Как и обещал, я расскажу Вам про эту книжицу.Я думаю, что Вам, дорогой мой кузен, как и всем, кто занимается нашими скромными и никому не нужными нижнебретонскими рукописями, известно имя Жана Юэльвана.

– Разумеется, – отвечал я, – Он был священником в Брие с 1679 по 1684 год…

– Хорош священник! – перебил меня мой собеседник, – До того, как он принял сан, успел побывать и моряком и мушкетером, и, наверное, много пролил крови человеческой, прежде чем заделаться спасителем душ. Я-то знаю, в семье до сих пор о нем много чего рассказывают.

– В семье? А разве он нам родственник? – удивился я.

Нам – нет, – сухо отвечал мне кузен, – а вот Маргарита (так звали его красавицу-жену) состоит с ним в дальнем родстве.

Тут мой кузен пустился к такие генеалогические изыски, которые утомили бы тебя, возьмись я их пересказывать. У нас в Бретани почти все друг другу родственники: издавна в семьях рождалось помногу детей, пятнадцать, а то и двадцать потомков – и в наши дни не редкость. Боюсь, что твои парижские приятельницы, которые всеми силами противятся воле Божьей и природе человеческой, дабы произвести на свет как можно меньше отпрысков, пришли бы в ужас, узнав о нашем бретонском чадолюбии. Следовательно, когда люди женятся между собой, то у каждого в придачу к нескольким десяткам собственных родственников, прибавляется еще столько же со стороны супруга или супруги. Поэтому родство Маргариты с Жаном Юэльваном меня ничуть не удивило.

Закончив свой рассказ о родственниках, кузен продолжал:

– Думаю, что тебе известно, что Жан Юэльван, в точности как и ты, был помешан на старинных бретонских рукописях. Больше того, она сам считал себя литератором и не поленился написать тринадцать томов какой-то галиматьи. Он так любил изводить чернила и бумагу, что сделал несколько списков перевода Библии на нижнебретонское наречие.

Сердце мое учащенно забилось. Я всегда волнуюсь, когда нападаю на след какой-нибудь новой рукописи. А такое сокровище, как Святое Писание на нашем родном языке, я давно мечтал найти. Я знал, что кто-то когда-то создал такой перевод, частью в стихах, а частью в прозе. В семнадцатом столетии наши священники предлагали даже ввести богослужение на родном для их народа языке – почему мы должны отдаляться от своих же прихожан, которые клюют носом во время мессы только потому, что ничего не понимают из нашей латыни? Почему Святое Писание доступно лишь тем, кто умеет читать по-латински? Прав был Жан Юэльван – надо было дать крестьянину в его заскорузлые руки такую Библию, которую, даже будучи полуграмотным, он мог бы прочесть и пропустить через сердце. Но в то время, как ты знаешь, делами церковной реформы ведали Иезуиты, и многие из них – увы! – вместо того, чтобы дать народу возможность потянуться к религии, подобно школьным учителям, вбивали в их головы свою доктрину, пытаясь таким образом "просветить их". Они запретили издавать Библию на нашем родном наречии, назвав ее еретической. Я давным-давно искал человека, который смог бы навести меня на след запрещенной Библии и вот, кажется, нашел…

– Та самая пропахшая отхожим местом книжка, которую ты изволил положить на стол, и есть один из тех списков…

– Один из списков? Это значит, их было несколько? – я не верил своим ушам. Это означало, что где-то, возможно, есть целая рукопись, не разорванная на части.