Галина Романова - Рыцарь чужой мечты

– К-как повесилась??? – Огромный кусок жесткой сушки застрял в горле, и она принялась судорожно кашлять и стучать себя по груди, пытаясь его проглотить или выплюнуть.

– На веревке! – продолжал добивать ее старший следователь Гришин Михаил Семенович. – Которую привязала за крюк в ванной. Вдела голову в петлю и…

– Прекратите немедленно!

Ирину стошнило прямо на пушистый коврик на балконе. Злополучный бараночный кусок выскочил, и она начала дышать хоть как-то. Отдышалась. Схватила чашку с недопитым чаем и одним глотком вылила ее в себя. Потом посмотрела со страхом на телефонную трубку, валяющуюся на полу, – она отшвырнула ее, когда начало тошнить. Подняла ее и спросила:

– Эй, вы все еще там?

– Я тут буду еще очень долго, – совсем не так понял ее Гришин. – Приезжайте, вы здесь нужны…

Гришин Михаил Семенович оказался не очень молодым и очень сердитым мужчиной. В светлых отутюженных брюках и рубашке в тон, он с брезгливой миной рассматривал квартиру, переходя из комнаты в комнату, и без конца задавал какие-то нелепые вопросы Ирине.

Пока она лихорадочно собиралась, плохо соображая, что именно следует надеть на это самое опознание, пока ехала в такси по городу, поднималась к Наташе на этаж, Ирина все еще верила, что этот звонок – какой-нибудь глупый розыгрыш. Она вот сейчас позвонит в дверь…

Хотя о каком розыгрыше речь, если толпа во дворе и машины «Скорой помощи» и милиции яснее ясного свидетельствовали о том, что все правда. И звонить в дверь не пришлось, она была настежь раскрыта. И возле порога дежурил молоденький участковый, с тоской во взгляде потребовавший у нее документы.

Наташу к ее появлению уже успели вытащить из петли. Процедура опознания была очень скорой и до непереносимости обыденной. Ирина зажмурилась, отвернулась и тут же принялась судорожно глотать обильную слюну, перепугавшись, что ее сейчас снова стошнит прямо на глазах у понятых и всей милицейской и прокурорской братии. Спасибо все тому же Гришину – увел ее на кухню, влил ледяной воды из-под крана в стакан и почти силой заставил выпить.

– Почему она это сделала?! – это первое, о чем она спросила, немного приходя в себя. – Почему?!

– Будем разбираться, – пообещал без особого энтузиазма Гришин и вздохнул. – Хотя… Если верить ее предсмертной записке…

– Она оставила записку?! Наташка оставила посмертную записку?!

– А как, по-вашему, мы ее нашли? Она написала записку, сунула ее в почтовый ящик тех соседей, что живут этажом выше. Это как раз те, что недавно переехали. Они ее оттуда вытащили, в смысле записку, прочли и сигнализировали. Мы приехали, вскрыли дверь, а там… Короче, дальше вы знаете.

– Что она написала? И она ли ее написала? Понимаете… – Ирина обхватила голову руками. – Я потому так говорю, что… В этой семье с некоторых пор стали происходить странные вещи! Сначала от непонятной болезни умирает их маленький сын. Умирает на руках у любовницы мужа Наташи. Мохова Светлана… Она в ту ночь дежурила в больнице. Она врач. И Наташка всегда ее обвиняла в смерти Степки. Даже проводила какое-то расследование и узнала вроде, что у Моховой в ее врачебной практике уже был смертельный исход с ребенком… Господи, что же я хотела сказать?..

– Вы не торопитесь, говорите по порядку.

Гришин Михаил Семенович уселся за кухонным столом ее друзей, как за своим собственным. Почти улегся на него, далеко перед собой разбросав сильные руки, поросшие рыжеватыми волосками. И смотрел на Ирину ободряюще, с отечески доброй улыбкой, как смотрят на полных дурочек. Смотрят, улыбаются, будто бы подначивают: говори, деточка, говори.

Но она-то дурочкой не была, она-то знала, что ему не с чего быть таким добрым.

Зол он! Зол и раздражен из-за нелепого самоубийства, с которым теперь придется возиться. Зол из-за того, что самоубийство это только на первый взгляд кажется банальным, а на второй и тем более на третий – ничего с ним не понятно. И подруга покойной вон лопочет невесть что.

– Покажите мне ее письмо! – вдруг потребовала Ирина, хватаясь за ополовиненный стакан с водой. – Пожалуйста, покажите! Я знаю ее почерк.

Он вздохнул и полез в тонкую папку, которую перед этим уложил на подоконник. Достал небольшой пластиковый мешочек, потряс им, сгоняя в угол бумажный листок, положил все это добро на стол и пододвинул к Ирине чуть ближе:

– Читайте.

Почерк был Наташкин, в этом сомнений не было. И Ирина тут же сказала об этом Гришину, но вот то, что она писала…

– Она совершенно сошла с ума, Михаил Семенович, – жалобно пискнула Ирина, прочтя записку раз десять, наверное. – Она не могла, понимаете! Не могла!

«Я не могу больше жить с тяжким грузом вины, – писала Наташа. – Сначала смерть сына, потом мужа. Я осталась совершенно одна. Мне не для кого и незачем жить, тем более что только я одна виновата в их гибели. Степку не углядела. Генку отравила. Простите меня все, если сможете».

– И Генка… Он умер внезапно, но от сердечного приступа и… Нет, это бред! Полный бред!

– Хорошо, хорошо, успокойтесь. – Гришин отеческим жестом похлопал ее по руке. – Идемте, Ирина. Вы же здесь часто бывали, знаете, что где лежит. Может, вещей каких не обнаружится.

Ирина ходила как заведенная, без конца натыкаясь на группу экспертов и следователей, обследующих квартиру ее друзей. Так было неприятно, что совершенно чужие незнакомые люди лазили по Наташкиным шкафам, рылись в ее одежде, наносили какую-то дрянь на полки и дверные ручки. Все истоптали, выпачкали, переворошили. Был ли в том смысл?! Ребят-то больше нет! Ушли один за другим, будто по чьему-то злому повелению.

– Так, так, так! А это что у нас такое?! – Гришин вертел в руках скомканный лист бумаги, выкатив его носком ботинка из-под стола. – Ага, ксерокопия завещания. В пользу гражданки Моховой… Так, так… Вот это номер! Ирина, взгляните-ка!

– Ой, я вас умоляю, Михаил Семенович! – отмахнулась она. – Прочтите сами! Что я сейчас способна увидеть? Что там?

– А тут весьма прелюбопытные вещи, скажу я вам, Ирина, – он удовлетворенно ухмыльнулся и прочел ей завещание от начала до конца. – Свою часть квартиры покойный Геннадий, оказывается, завещал своей даме сердца – Моховой Светлане Ивановне. Вы ведь про нее мне рассказывали, не так ли?

– Ну да, но как же так? – Ирина растерянно заморгала, переводя взгляд с Гришина на эксперта, застывшего со своей мохнатой метелкой над старинной вазой, которую Наташка особенно любила. – Как он мог? И почему вдруг завещание? Он же молод был, к чему все это? Чувствовал, что ли?.. Или это она его надоумила, эта блондинка? Ничего не понимаю! Гена – он же молод был и здоров!

– А умер от сердечного приступа? Непонятно, – тут же поспешил вставить Гришин.