Александр Курмузаков - Тень ивы

Ивхав как раз закрывал коробку из-под конфет «А ну-ка отними», забитую банковскими выписками, документами на собственность, финотчетами, когда услышал, что в дверь в трейлер стучат. Он прошел в тамбур с коробкой в руках и услышал Риммин голос, будто она видела его через стену.

– Иван, это я, Косуля.

Она сама сказала. Она сказала это просяще, так, как обычно обращалась к нему Жанна. Это было новым, неожиданным.

– Та самая? – осторожно спросил он.

– Та самая.

– Косуля, которая прыгнула через дорогу?

– Да.

– И помогла мне наказать зло?

– Да.

Он открыл дверь и, положив свою конфетную коробку на пол, обнял Римму.

Ивхав ощутил под руками холодный шелк блузки, опустил руку ниже и обнаружил юбку, почувствовал запах духов… Для Риммы, предпочитавшей всем видам одежды вариации на тему спортивного костюма, наряд был необычным. И еще – она обнимала его одной рукой, ее тело, как это обычно бывало, электрически подрагивало, но он не видел ее рук. И тут заметил, что ее правая рука занята сумкой – дамским ридикюлем, по-старомодному выражаясь, белого цвета – тоже деталь, не свойственная Косуле.

Не отстраняя ее от себя, Иван попробовал вынуть сумку из ее руки и неожиданно почувствовал, что Римма держит ее мертво. Он потянул сильнее и вдруг ощутил силу ее руки – натренированной и как будто более мускулистой, чем его. Зато он мог взять кисть на излом, что и сделал, и легко вынул сумку из разжатых Римминых пальцев.

Взвесил на руке. Открыл. Римма попыталась свободной рукой помешать, но Ивхав наотмашь ударил ее сумкой, так, что она отшатнулась, но на ногах устояла. Его рука сразу наткнулась в сумке на пистолет. Он извлек его с улыбкой фокусника, тянущего за уши из пустого мешка живого кролика.

– Ты принесла это для меня?

Левой рукой Ивхав ухватил ее за волосы, правую отвел в сторону, разглядывая пистолет.

Римма, пересилив страх, заметила, что чувствует боль от его руки, тянущей волосы.

Боли от него не должно быть, должно нарастать желание.

– И я знаю, что с этим делать, – он подвел ногу под ее спину и, опрокинув на спину, поместил пистолет сначала между ее колен, а потом стал поднимать холодное дуло к ее лону. Она дергалась от этих железных тычков, а он принимал это за страстный ответ его партнерши, знающей вкус в жестоких любовных играх.

Сегодня ей было больно.

И боль усиливала, множила раздражение, злость, переполнявшие Римму с того самого момента, когда она увидела Жанну в их поликлинике выходящей из кабинета гинеколога.

Тогда она боролась с собой несколько минут, прежде чем все-таки зайти к врачу и расспросить, для чего приходила эта бродяжка Жанна, и узнать о том, что Жанна Хаджиева беременна, двенадцатая неделя, беременность протекает нормально, рекомендовано не отказываться от обычных занятий. Например, помощи мужу в обслуживании санатория, его собственного санатория.

Тогда в круговерти вопросов: «А бывает нормальная беременность?», «Муж, ожидающий наследника?», «Собственный санаторий?» – возник один ясный ответ: «Нет».

Нет – этим счастливым влюбленным, точнее этому счастливому влюбленному, точнее этому счастливому семени, из которого прорастет еще одно чудовище.

И теперь, не умея противиться его быстрой руке, снявшей с нее одежду, и другой руке, выкручивающей волосы, Римма в момент оказалась брошенной навзничь на знакомое ложе. Чувствуя свою кобылью оседланность, она холодно пережидала агрессивную похоть Ивана, удары по щеке, ягодицам. Сквозь прикрытые веки она смотрела в сторону темного предбанника-трейлера, где мерцал брошенный на пол пистолет Макарова.

Ей хотелось видеть пистолет, но она его не видела.

Она не видела и Жанну, стоящую в темноте трейлера, прислонившись спиной к его пластиковой стене. Жанна вошла, услышав у дверей какие-то звуки – то ли борьбы, то ли страсти и увидев приоткрытую дверь. Конечно, у нее нет и не было ключа. Теперь то, что она видела, парализовало ее, и вместе с тем этот паралич был вызван больше любопытством, чем возмущением или злостью. Одно мешало тому, чтобы тихо скользнуть за дверь: любопытство. Кто эта женщина?

И в том, что она видела, ей являлась какая-то странная красота: то ли пластика блестящих тел, то ли открытые и страстные движения, то ли непредсказуемость этих в общем-то знакомых каждому движений так действовали. То ли просто она и не видела этого никогда со стороны.

– Скажи-и-и, – протянул на выдохе Ивхав, приподнимая плечи своей любовницы. На что она отчаянно, по-звериному мыча, закрутила головой. Ивхав ударил ее наотмашь по лицу с силой, от которой Жанна вздрогнула.

– Скажи!

– Не-ет!

Неожиданно откуда-то снизу, из соединения их тел, бросив металлический блик, появился в руке Ивхава темный предмет. Теперь он ударил кулаком с этим зажатым в руке предметом.

Звук удара на этот раз был ужасным, но его перекрыл рык Ивхава:

– Ну, скажи!

Но женщина молчала. Тогда Ивхав поднес руку к лицу женщины, и Жанна увидела: в его кулаке пистолет, и его ствол он приставил к самым зубам любовницы.

– Косу-уля! – вдруг выкрикнула женщина, голос которой показался Жанне знакомым, хотя лица ее она не узнала. Может быть, из-за сумерек.

И этот удар пришелся по Жанне: в момент пронизывающей два тела электрической конвульсии, словно затихающей в одном, чтобы передаться другому, она поняла с леденящей и ранящей ясностью: он дьявол.

Разом все, чем жила Жанна последние два года своей жизни, возникло перед ней, как мелькание картин в приступе горячки. Метание в подвалах и палатах среди бредящих и угасающих, улыбка на лице умершего Ванечки, клятва Ивхава в том, что у нее и у него будет собственный ребенок, ее настоящий сын, – не было ли все это бредом. Или бред все то, что она видела только что?

Ей надо было ответить себе на вопрос, почему ее убивает увиденное, и чтобы оно не убило ее совсем, надо было перестать это видеть.

Она ушла так же тихо, как вошла, ступив ногой на мостовую у фургончика, не почувствовала твердости, отчего заспешила через подворотню на улицу. Надо было успокоиться, но не получалось: Жанна с ужасом понимала, что Ивхав был для нее самым важным в ее жизни, обкромсанной со всех сторон тупым и тяжелым тесаком. Надо было разобраться в главном: чем он был для нее так важен? Она, получалось, верила, что они связаны чем-то настоящим, а не этой криминальной историей с лечением наркоманов и алкоголиков с помощью заточения? И тут Жанна остановилась, чтобы увидеть свое зыбкое отражение в витрине.

Сумерки, розовая портьера, весело подсвеченная изнутри огнями ресторана. Одна. Это очевидно. И вот это, наверное, так же очевидно, как и больно. Ивхав не с ней. Но ужас в том, что и Ванечка не с ней.