Александр Курмузаков - Тень ивы

Ее ужасало, что полиция находила все какую-то мелочевку. Никто не мог добраться до главного груза, сосредоточенного в ее нутре и в нутре Вани, и что не попадался даже Ваня, у которого в кармане куртки – в открытую по существу – лежал пакет с листьями конопли.

Вообще, он многое мог рассказать с самого начала, обо многом предупредить, он – как Жанна с внутренним холодом начинала понимать – тоже был частью системы, но объяснять хоть что-то начал после ее отчаянного выхода к милиционеру.

– Ты, мама, зря, в натуре, лезешь к мусорам. Посадят сразу.

– Но мы же сами сдадимся, Вань!

– Ну, на год тюрьмы меньше дадут. Ты же все равно героин везла. Никого не убедишь, что можно без твоей воли героин проглотить, да еще в жопу затолкать.

«Он прав! – подумала Жанна. – Ну и что?!»

– Мне все равно, тюрьма так тюрьма.

– А мне нет. Я уже там был, ясно? Больше на кичу не пойду. И тебе не дам. Лучше себя убью.

– И меня убей, а?!

– Тебя не за что. Ты же мамочка моя, вообще четкая, нравишься ты мне. Я б и женился на тебе, если че. А себя я и так убиваю.

Она засмеялась, пожалуй, первый раз за многие дни, притянула его к себе. И он прильнул именно так, как прильнул бы ребенок, уткнувшись носом в подмышку. «Жених!» – подумала Жанна, подавив смех, потому что Ваня моментально заснул. Он или спал или курил, а когда видел, что внимание бородатого отвлечено на какие-то одному тому видные признаки опасности, понемногу рассказывал.

***

В этот кишлак Джума – настоящую базу для подготовки «живых контейнеров» – Ваня попал из приемника-распределителя для несовершеннолетних, куда его забрали за найденный пакетик с «дурью» из его родной школы-интерната – детдома, если по-простому.

– Директор сдал, паскуда, – объяснил Ваня, – там на него вся пацанва постарше работала: цех держал, чулки-носки, трусы-резинки тачал. Уроки труда называлось. А хлопок с фабрики тягали тоже наши же пацаны-девчонки, интернатские, фабрика нашими шефами считались, на детдом для трудотерапии будто бы бракованную нить поставляли. Те, кто на фабрике, – короли, всем рулили. За провинность наших ребят к станкам ставили, в цех. Халявная рабсила. Ничего не платят, а работа тяжкая. Я-то полгода на фабрике старшим был на погрузке, там клево, деньги давали, 35 рублей в месяц, четвертной воспитателю отдашь, десятка – себе, при коммуняках на червонец жил жирно. Потом – раз, ахошник школьный меня к станку в цех ставит. Зам по хозработе там нас расставлял. Сфига ли, думаю, такие ходы? Оказалось, все башли директор школы сам решил с фабрики забирать. Ну, те, что за оплачиваемую работу давали. Ну, я на работу не пошел, день-другой, смотрю – остальные, кому платили раньше, тоже в комнатах остаются. Прикол – учителя в спальню одни за другими заглядывают – круглые глаза: а вы почему не на уроках? С понтом – уроками заместо арифметики с письмом пахота в цехе называлась! Потом ахошник явился: ты че мне народ мутишь, Блындин? – такое у меня фамилие было. Я ему: а че деньги зажимаете? Вообще скоро никто на ваши носки не встанет, да еще вашему начальству нажалуемся. Ну и все. Наутро пришли тетка-инспектор, еще какой-то мент, нашли шмаль. И сел я в цугундер. Неделю в камере торчал, чумиловка там! Потом к тетке этой, инспектору по малолеткам, ведут, а у нее в кабинете как раз этот черт Селим сидит, она хитро смотрит, говорит: вот, Блындин, на поруки тебя берет трудовой коллектив, товарищ Мубаракшин его представитель. Только уж теперь, когда за тебя трудовой коллектив пишется, чтобы никаких наркотиков. Ага, говорю, никаких.

Ваня засмеялся.

– Обоссаться, Жан, никаких! Это у Селима-то! Ну, понятно, другая жизнь, хавчик, поездки, вообще свобода. Но Селим сказал, что меня у ментов выкупил, так что отрабатывай. И понеслось…

– Так зачем ты вообще коноплю курил? И сейчас куришь?

Мальчик вздохнул.

– Сначала хаванину заменял, со жратвой в интернате херово было: хлеб, чай с сахаром, макароны с бараньим салом – не засерешь. Потом – деньги появились, вроде для веселья, потом ездить в Россию заряженным стал – опять, получается, чтобы жрать не хотелось.

Тут Жанна соглашалась на все сто – растущее чувство голода оттесняло на задний план все вокруг. Убожество вагона, поезда, станций, казалось, поголовно заполненных людьми, преступно причастными к торговле наркотиками. А ужасное бесправие сиротской жизни Вани, которое, хотя и выглядело неправдоподобно, оправдывало его. По результату все рассказанное им было фактом: он, как и она, оказался в рабстве.

Причем ее голод был по-особому страстным: желудок был полон, выпитая вода какое-то время будто стояла в горле, но ноздри улавливали все самые тонкие намеки на еду. Даже тяжелые миазмы пережаренного масла, в котором в привокзальных буфетах готовили пирожки с неизвестными природе начинками, кустарного попкорна, котлет из протухшего мяса, для нейтрализации запаха забитых чесноком, – весь этот еще более бедный, чем даже в советское время, кулинарный триумф вызывал жажду еды.

Спокойствие по этому поводу бородатого, объяснялось просто: денег Селим не выдал ни ей, ни Ване.

От Вани она знала, что, если они добираются до столицы, Ата – а именно он владелец товара – получает максимальный доход, но в предыдущую ездку Ване и его напарнице – «маме» – удалось добраться до Казани. В первом случае милицейский патруль после проверки документов решил довезти их в отделение, но им удалось сбежать, воспользовавшись низким казанским перроном: они нырнули под поезд и, выигрывая в скорости, – его «мама» Нина была настоящей спортсменкой, правда «плановой» 19 19 Планов ´ой, планов ´ая – употребляющие наркотики на основе конопли. (жарг.) , – оторвались от преследователей, выскочили на привокзальную площадь и влезли в переполненный трамвай. И тогда и теперь следовали правилу: встречаться со смотрящим на центральном почтамте в посылочном отделе в 12 часов следующего за прибытием дня.

Все тогда случилось нормально, их разгрузили, Нине и Ване предложили вернуться за их «зарплатой» в Бадахшан, посадили на поезд, снабдив сумкой с провиантом, но Нина, согласившись, безостановочно матерясь по адресу Аты и Селима, исчезла вместе с этой сумкой еще до отхода поезда, когда Ваня ушел покурить. Где она теперь, Нинка, везучая тетка, прыгунья в длину? Где-то добывает свою дозу?

А Ваня вернулся. Ата, как и обещал, отдал его часть вознаграждения – 5000 рублей СССР. Ваня помыкался с ними, пытаясь на что-то серьезное потратить, но получались глупости вроде походов в рестораны вместе с другими ребятами из детдома, где никто водки пить не хотел, а пирожные и десерт подавались невкусные. Единственное развлекло: заказы оркестру на любимые песни, да и то двое из них подрались, в честь кого будут играть «Белые розы», а в честь кого – «И снова седая ночь». В общем, выставили их оттуда, да еще и директору в интернат сообщили, так что и тамошним пацанам досталось, и Ваню директор пригрозил найти и снова сдать ментам.