Сергей Валяев - Экстремист

— Ай! — подпрыгнула хохлушка, когда я потребовал к себе внимания. Выстрелом. (Шутка.) — Вам что, товарищ?

— Смирнова! — гаркнул я.

— Минуточку, — и манерным пальчиком ткнула в компьютерную клавишу.

Еще один хакер на мою голову. И почему я не родился до нашей эры? Когда лечение и учет безумных проходил с помощью дубины. Самый эффектный метод лечения. Хрясь и — снова расцветай, как цветущий край!

На экране побежали стройные строчки, точно солдатики на Семипалатинском полигоне от ядерной вспышки.

— Есть такой, — улыбнулась хохлушка. — А вы кто? Родственник?

— Да, конечно, — я тоже был улыбчив, как гиббон во время случки. — Все мы родственники в этой жизни… И куда мне?

— Ой, он у нас тяжеленький, — сострадала медсестричка, закатывая глаза к эрзацному своду потолка. — Это вам надо к Ананью Ананьевичу, главрачу. Пропуск взять, — и указала на портрет красного профессора Кащенко, похожего на купца. На стене. (Это я про портрет.)

— А может без Анан-Анания? — начинал я что-то понимать. В стратегии и тактике манерной, как легендарная кинодива Вера Холодная, собеседницы. Зачем беспокоить академика канителью. Извините, как вас зовут?

— Меня? — манерно повела плечиками и всеми остальными суставами. Рената, а что?

— Ренаночка, — начал я поэму, — вот вернулся с Северного полюса, завтра на льдину, как бы глянуть на сводного братика? — А сам ласково так тискал… нет, не девичий стан, но ассигнацию цвета лужайки близ Белого дома, что в штате Вашингтон.

— Так, хорошо, — мило хмурилась вымогательница в белом халатике, на которую я решил запустить Хулио, чтобы он поимел её на компьютерной доске. — В виде исключения, как брату с полюса, — и прошелестела в селектор: Пашенька, будь добр, к Смирнову. — И мне. — Трудно на льдинах?

— Холодно, Ренаточка, — признался. — Без женщин.

— Бедненькие, как же вы без них?

— А медведицы на что? — ляпнул. — Белые.

— Белые медведицы? Что вы говорите? — и снова передернула всеми суставами, как кукла, изготовленная на заводе НПО «Тяжмахтрахмаш».

Мало того, что сие недоразумение было манерным, да ещё глупее козы в огороде. Пристрелю стервятницу, чтобы не плодила себе подобных.

К её счастью, появился Паша. Медбрат. И этим сказано все. Этакий человекообразный Кинг-Конг. С маленькими подозрительными глазками. Такого забить в гроб проблема из проблем. Это к слову. Можно ведь полюбовно договориться. Со всеми. За редким исключением.

Получив инструкцию и свою долю, Паша неспеша побрел коридором, похожим на тюремный. Я за ним, как Магомет за горой. Остановились у решетки, Паша побренчал связкой ключей. Перешли в следующий коридор, тоже похожий на тюремный; снова знакомое бренчание у решетки…

Пациенты отсутствовали. Тихий час? Или все ушли на прогулку по аллеям парка. Чистить озоном поврежденные мозги.

Наконец наш путь закончился. Создавалось впечатление, что мы махнули через весь земной шарик и решили таки перевести дух в песках пустыни Сахара.

В кабинета профессора Абрашидова, где я был оставлен неразговорчивым медбратом, именно так и было: Сахара. Сам кабинет не отличался оригинальностью — кушетка, ширмочка, стол, стул, умывальник, зеркало над ним. И ажурная решетка на окошке.

Потом пастырь привел паству. В лице господина Смирнова. И удалился, закрыв дверь на ключ, между прочим.

Гражданин походил на министерского работника среднего звена. Если я верно представляю этот гнидный отряд захребетников. Был сутуло-нервозен, подобострастнен и робок. В застиранном халатике и шлепанцах на босу ногу. Уж лучше удавиться, чем шаркать в этих говноходах.

Никогда не беседовал с психопатами, вот в чем проблема. Пытать о здоровье — глупо? Говорить о погоде? Чекалдыкнутому все одно, что там, за окном — туман или засуха. Живет в своем параллельном мире и только Творец знает, какие «там» атмосферные осадки.

Пациент аккуратно сел на кушетку, стыдливо спрятал под неё ноги в шлепанцах, кисло-сладко улыбнулся и проговорил всецело здраво:

— Хорошая погода, неправда ли?

— М-да, — лишь это и вымолвил я.

— Солнышко блестит, травка зеленеет… — оглянулся на дверь, точно заговорщик. — Они думают, я болен… гриппом. Глупцы! Все говорят нет правды на земле. Но правды нет — и выше. Для меня. Так это ясно, как простая гамма!

— М-да, — промычал я опять.

Потерял дар речи? Теперь понимаю, почему Паша молчит, как водолаз в океане.

А не лепит ли больной горбатого? Я внимательнее всмотрелся в изнеможенный лик счетовода. Черт его знает, что там скрывается за лобной костью?

— А вы по какому вопросу, товарищ? Ко мне? Кредитов нет и не будет, это я заявляю ответственно, — и снова беспокойно оглянулся на проклятую дверь. — Тсс! Здесь стены имеют уши. Вот такие, — показал круговым движением. И шепотом. — Вы от кого-с?

— От Литвинова, — брякнул я.

— Да? Не знаю такого. Сальери знаю, Моцарта…

— А Сильву?

— Сильва — это собачка?

— Да, — ответил я. — Болонка.

— У Литвинова?

— Кажется.

— Нет, не знаю, — покачал головой. — Сальери знаю, Моцарта…

— А Целкача?

— Целкач-Целкач, — задумался. — Это кто? Кто ломает попки болонкам Сильвам?

— В каком-то смысле, — скрипнул я челюстью. Как бы самому не спятить от такой беседы.

— К сожалению, — развел руками. — К сожалению, не могу выделить кредит, но… — в очередной раз оглянулся на дверь; сделал характерный жест пальцами, точно посыпал суп солью. — Можно же договориться, свои люди. Хотя Иных уж нет, а те далече, Как Сади некогда сказал. Вы понимаете о чем я?

— Да, — горячился. — Я готов.

— Миллион долларов. И наличными.

— Могу только чеком.

— Чеком? — всем видом выказал неудовольствие. Покосился на всю ту же дверь. — Хорошо. В таких условиях… давайте чек!

Не знаю, как поступил бы Литвинов с Целкачом и болонкой Сильвой в подобном тяжелом случае, однако действовал интуитивно, как шахтер, погребенный лавой и пытающийся сам выбраться на-гора.

Хапнув с профессорского стола бланк рецепта, я нарисовал на нем 1 000 000 $, подписался «Сальери-Моцарт» и передал «чек» взяточнику. Несколько прихфуев, признаться-ца-ца-ца!

Мой новый друг тщательно посчитал нули, с облегчением вздохнул и, сложив рецепт, тиснул себе в рот. И принялся жевать м и л л и о н д о л л а р о в.

— Можно водички? — обходительно попросил.

— А где кредит? — занервничал я.

— Минутку, проверим чек… И воды, пожалуйста. С сиропом.

Я метнулся к умывальнику, прыснул в стакан водопроводной водицы с хлорированным сиропом. Подал горемыке. Тот с удовольствием запил рецепт и проговорил:

— Ты заснешь Надолго, Моцарт! Но ужель он прав, и я не гений? Гений и злодейство Две вещи несовместные.

Мне сделалось дурно. Пушкин — гений, спору нет, но не в таком же контексте? Не пойти ли мне самому на прогулку в халате и шлепанцах. В тенек липовой аллеи.