Роберт Уилсон - Севильский слепец

5 июля 1946 года, Танжер

П. пришла с матерью. Жара немного спала, и мы уселись во внутреннем дворике под фиговым деревом. Мы разговаривали. Взгляды женщин порхали, как птички с ветки на ветку. Я чувствовал себя здоровенным котом, готовящимся пообедать. Мать Пилар пришла сюда, чтобы что-нибудь разузнать обо мне…

Поскольку фирма Р., в которой я состою компаньоном, — одна из наиболее известных в испанской общине в Танжере, женщина вскоре уже клевала с моих рук, словно у меня были полные горсти проса. Я не посещаю скучных светских мероприятий и потому неизвестен. Если бы ее занесло к обитателям chabolas на городской окраине, они бы все в ужасе разбежались при одном упоминании El Marroqui. Но мать П. живет на территории между своим домом и испанским собором, так что я в безопасности, и в бар «Ла Map Чика» она тоже вряд ли забредет.

Она попросила разрешения взглянуть на мои картины, я вежливо отказал, но уступил под нажимом. П. стояла ошеломленная перед хаосом монохромных форм, пока ее мать суетилась, пытаясь найти что-нибудь понятное для себя. Она остановилась на рисунке, где был хоть какой-то цвет. Я подписал его и подарил ей, после чего попросил разрешения написать портрет ее дочери. Она ответила, что посоветуется с мужем.

Они ушли, а через несколько минут раздался неистовый стук в дверь. Это был парнишка, который на днях приходил с К. — Ахмед. Он ел персик, и сок стекал по его подбородку и размазывался по щекам. Он облизал губы. Не слишком утонченно, зато действенно. Я втащил его с улицы в дом и пошел за ним, дрожа всем телом, по бесконечным комнатам и коридорам. Он понял мое нетерпение и побежал вперед, подкидывая босыми пятками край своей джелабы. Когда я добрался до спальни, его тело цвета жженого сахара уже просвечивало сквозь противомоскитную сетку. Я упал на него как снесенное здание. После всего я дал ему несколько песет, и он ушел, осчастливленный.

3 августа 1946 года, Танжер

Между мной и доктором установились доверительные отношения, и П. позволено самостоятельно приходить ко мне домой позировать для портрета. Сеансы начинаются в полдень, после закрытия врачебного кабинета, и продолжаются всего час. Очень жарко. Мне приходится работать в одной из светлых комнат, примыкающих к внутреннему дворику. Я рисую. П. сидит на деревянном стуле. Ее лицо совсем близко от меня. Она не шелохнется. Мы не разговаривали, пока я не взглянул на ее руки. Они лежали на коленях, миниатюрные, с длинными пальцами, — изящные инструменты наслаждения.

Я: Кто научил вас делать массаж?

П.: Почему вы решили, что меня кто-то учил?

Я: Трудно поверить, чтобы такая ловкость пальцев достигалась без чьего-либо руководства, просто ценою проб и ошибок.

П.: Кто учил вас рисовать?

Я: Мне немного помогли, подсказав, как надо смотреть на вещи.

П.: Меня учила цыганка в Гранаде.

Я: Вы оттуда родом?

П.: Да, оттуда. До переезда сюда мой отец еще несколько лет работал врачом в Мелилье.

Я: И ваш отец позволял вам общаться с цыганами?

П.: Я совершенно независима, как бы мои родители ни хотели внушить вам обратное.

Я: Вас свободно отпускают из дому?

П.: Я поступаю как хочу. Мне двадцать три года.

Пришел мальчик-слуга с мятным чаем. Мы замолчали. Я работал над ее руками, а потом мы пили чай.

П.: У вас точный рисунок, а пишете вы абстракции.

Я: Рисунок помогает мне рассмотреть предмет, а затем я воплощаю в масле мое образное представление о нем.

П.: Что же вы рассматривали сегодня?

Я: Ваше сложение.

П.: Ну, и насколько же оно хорошо?

Я: Вы изящны и вместе с тем сильны.

П.: Знаете, почему вы мне нравитесь?

Этот вопрос лишил меня дара речи.

П.: В вас есть сила и индивидуальность, но при этом вы крайне ранимы.

Я: Раним?

П.: Вы много пережили, но в душе остались ребенком.

Этот откровенный разговор очень нас сблизил. Она открыла мне то, что утаила от родителей. Она что-то разглядела во мне, чего я не стал отрицать. Но П. ошибается. Да, я такой… но я не индивидуум… пока.

10 августа 1946 года, Танжер

Мне опять прихватило спину. На правой стороне позвоночника у меня вздулась какая-то шишка. П. пришла позировать и сразу оценила мое бедственное состояние. Она ушла и вернулась с маленьким деревянным ларчиком, в котором хранила флаконы с маслами. Спальня исключалась. Я улегся на пол. П. попыталась размять меня, стоя на коленях сбоку, но безуспешно. Она велела мне закрыть глаза. Я услышал, как ее юбка соскользнула вниз по ногам. П. присела над моими бедрами, зажав их с обеих сторон своими голыми лодыжками. Я ощущал над собой ее тепло. Пока она массировала припухлость на моей спине кончиками пальцев, я постепенно влипал в пол.

П. закончила свои манипуляции. Все мое тело, казалось, срослось с полом. Она надела юбку и сказала, что я могу встать. Мы стояли друг против друга. Физически я владел собой, но мой ум был в смятении. Она велела мне походить по комнате. Я подчинился. Боль ушла, только слегка ныла мошонка. П. порекомендовала мне продолжать двигаться. Секрет здоровой спины — в движении. О том, чтобы сесть за мольберт, не могло быть и речи. Она ушла. Я немного покурил гашиш, пока не почувствовал себя жидким, как оливковое масло, мощным потоком перетекающее из комнаты в комнату.

Позже объявился Ахмед с приятелем. Он плут, этот мальчишка. Любопытно узнать, не К. ли подсылает его ко мне ради художественного эксперимента. Насколько П. и я физически зажаты, настолько же эти мальчишки раскованны. Я курил, а они выделывали передо мной разные трюки, сплетая и расплетая свои мускулистые юные тела. Потом они занялись мной. Когда семя изверглось из меня мощной струей, они хохотали, как дети, резвящиеся вокруг фонтана. Перед уходом Ахмед сунул мне в рот финик без косточки. Я лежал, исполненный сонной истомы, насыщенный и пресыщенный, словно дремлющий паша.

11 августа 1946 года, Танжер

Мне сообщили, что два моих легионера подрались из-за «предмета страсти» в гостиничном номере в центре города. Драка была долгой и кровопролитной, так что пол в комнате стал скользким, как в лавке мясника. Один из легионеров скончался, «предмет» тяжело ранен, а второй легионер в тюрьме. Опасаясь, что может выйти международный скандал, если девушка умрет, я попросил начальника полиции о встрече с ней, но начальник сказал, чтобы я не беспокоился, потому что «предметом» был мальчишка-риф. Он пожал плечами, поднял брови, развел руками… es la vida . [94] Такова жизнь (исп.)

Я дал взятку, и легионера освободили при условии, что он немедленно покинет международную зону. Я увез его в Тетуан и дал ему немного денег. По дороге он рассказал мне, что воевал с «Голубой дивизией» в России, потом вступил в Испанский добровольческий легион, а после его расформирования — в СС. Он был с пресловутым капитаном Мигелем Эскерой Санчесом, когда русские штурмовали Берлин. Под конец он показал мне целую пригоршню самой ценной валюты — шариков цианида. Он дал мне два шарика на долгую память о novio de la muerte — в общем, по-своему отблагодарил.