Дей Кин - Каждый может умереть

Они разговаривали минут, наверное, десять. Потом мужчина из банка придвинул свой стул поближе к ее стулу, и, говоря так с таким же жаром, но понизив голос, сжимал ее большие груди, и трепал ее за ягодицы, и все норовил запустить руку ей под юбку до тех пор, пока мама не встала и не сказала:

— Ладно. Если я должна, значит, должна. Но не рассчитывайте, что мне это понравится.

Потом она пересекла комнату, стащила через голову платье, расстегнула кофточку и, переступив через нижнюю юбку, обнаженная легла на спину, поперек бронзовой кровати, отвернув лицо от окна.

Мистеру Кронкайту понадобилось для раздевания больше времени. Он аккуратно сложил на стул свои пиджак, рубашку и брюки, тяжело дыша и время от времени замирая, чтобы полюбоваться женщиной на кровати, пока раздевался. Потом, оставшись в розовых носках, желтых туфлях и майке с пятнами пота, в то время как девочки наблюдали, что мужчина делает с мамой, он, уже охваченный похотью, готовый к действию, присел на кровать рядом с их мамой. Он играл большими холмами плоти и целовал их, трогал, рассматривал и теребил ее интимные места до тех пор, пока не возбудился еще больше. Потом, пока она лежала, по-прежнему отвернув лицо, расположив ее ноги так, как ему было удобно, взгромоздился на нее.

Тонкие губы Веры плотно сжались. Ей доводилось видеть животных во время случки. Она годами слушала шепот своих отца с матерью. Но это был первый раз, когда она с близкого расстояния наблюдала совокупляющихся мужчину и женщину.

Вид затвердевшей, торчащей плоти мистера Кронкайта, непропорционально огромной по сравнению со всем остальным, то исчезавшей, то на короткое время появляющейся из волосатого участка между ног у мамы, так ее взволновал и одновременно вызвал такое отвращение, что, несмотря на протесты Руби, ей пришлось отойти от окна, и ее сразу же вырвало.

Так продолжалось весь день. Каждый раз, когда Вера босиком стояла за окном в горячей пыли, человек из банка молотил своими худыми боками и тощим задом, казавшимися еще более тощими. Потом, на исходе дня, заглянув через щель в ставне, она подумала, что мистер Кронкайт ушел. Поначалу она увидела только маму, лежавшую, выгнув спину дугой, запрокинув голову назад, с закрытыми глазами, с оскалившимися зубами, издающую горлом какие-то негромкие, животные звуки. Потом, посмотрев ниже, между массивных грудей, таких же массивных бедер и подтянутых кверху коленей, она увидела лысую макушку мистера Кронкайта, которая энергично поднималась и опускалась, словно это был изголодавшийся петух, клюющий зерно.

После этого ей стало слишком неловко и стыдно, чтобы снова посмотреть в окно. Она знала лишь, что было темно, когда мистер Кронкайт вышел из дома и забрался в свой «форд». После того как он уехал, мама зажгла керосиновую лампу и как ни в чем не бывало позвала их с Руби в дом. Единственными признаками того, что здесь что-то произошло, был тошнотворный приторный запах в комнате, отсутствующий взгляд матери и крупные капли пота, все еще текущие между отвислыми грудями, снова скромно прикрытыми ее хлопковой кофточкой и платьем. Несколько минут никто из них ничего не говорил, потом Руби начала плакать, потому что была голодна, и мама дала Вере пять размякших однодолларовых бумажек и отправила ее в магазин на перекрестке заплатить сколько-то по их старому счету И купить несколько вещей, в которых они так отчаянно нуждались.

Керосин для кухонной плиты. Середину свиной туши и бобы.

Мешок овсяной крупы. Сгущенное молоко и кукурузную муку.

Полфунта кофе с цикорием. На десять центов конфет для малышки.

Она никогда не говорила со своей мамой о том, что видела. Ее мама никогда не проявляла желания что-то узнать. Руби была слишком маленькой, чтобы запомнить. Насколько Вера знала, ее мама никогда больше не видела мистера Кронкайта.

Возможно, потому, что две недели спустя банк «с сожалением» лишил их права выкупа как фермы, так и заложенного движимого имущества, и ей, маме и Руби пришлось перебраться в Чикашей, где ее мама устроилась работать в магазине. Потом в конце концов, когда Вере было шестнадцать, она повстречала Тома и вышла за него замуж, и, после того как он вернулся из Кореи, они переехали в Калифорнию, а когда ее мама умерла, она привезла Руби жить вместе с ними.

Вера почувствовала зуд и почесалась там, где зудело, потом отрывисто кашлянула, сплюнула в раковину и смыла мокроту холодной водой. Это случилось много лет назад, но ей до сих пор трудно сдержать негодование. От одной только мысли о той истории восставало все ее существо и обостренное чувство пристойности.

— Сукин сын, дешевый оки [Оки — житель Оклахомы или странствующий сельскохозяйственный рабочий из Оклахомы] , — выругалась она, наполняя кофеварку водой, потом ложкой насыпала сверху кофе. — Уж по крайней мере мог бы снять свои туфли и дать ей двадцать долларов.

Пол Мазерик вернулся в Каса-дель-Сол в семь часов. В семь пятнадцать он все еще искал свою жену. Это был нескончаемый день. Ему было жарко. Он устал. Он проголодался. Он не на шутку злился на Еву, пока снова обыскивал квартиру, чтобы убедиться, что она не оставила для него записки. Так она обычно поступала, когда уходила днем и существовала вероятность того, что она задержится. Ева либо оставляла записку, либо передавала что-нибудь на словах через миссис Кац.

Он настаивал на этом. Когда мужчина возвращается домой, он по меньшей мере может рассчитывать, что найдет там еду и жену, которая его дожидается, а если не ее саму, то сообщение о том, куда она ушла и когда ее ждать. Еву не оправдывали ни молодость, ни беременность. В конце концов, она всего три месяца как в положении. Мазерик решил твердо поговорить с ней, когда она вернется домой. Все это замечательно, когда Ева говорит о том, что они американизируются, но есть один основополагающий мадьярский обычай, касающийся взаимоотношений жены и мужа, который требует, чтобы жена всегда была внимательна и послушна желаниям мужа.

По мнению Мазерика, у американских женщин было слишком много свободы, самостоятельности и свободного времени.

Так и не найдя записки, он прошел на балкон, чтобы удостовериться, что не проглядел мистера и миссис Кац, когда те возвращались в здание. Окна их квартиры были темными. Ничего не было написано в блокноте для пометок, который миссис Кац всегда оставляла на их двери. Возможно, супруги вышли перекусить. Если дело обстоит так, то они могут не вернуться часов до десяти.

Мазерик снова зашел в свой номер, проведя рукой по перилам и глядя вниз, на внутренний сад вокруг бассейна.

Перед дверью в свой номер Мазерик, высокий мужчина, худощавый, но крепкого сложения, с такими же светлыми волосами, как и у его жены, зажег сигарету и встал, взявшись за перила обеими руками, наблюдая, как чета Иден начинает в бассейне свой ежедневный заплыв перед обедом.