Дей Кин - Каждый может умереть

Было несколько утешительно узнать, что она не одинока в своей дилемме, что такие браки случались и прежде. Но ни в одной статье даже не упоминались дети, рожденные в таких брачных союзах. Статья, касающаяся инцеста, была несколько более содержательна, хотя и архаична. В ней говорилось, что в Англии — а Ева домыслила, что тот же самый закон действовал в Соединенных Штатах, — половое сношение между людьми, настолько связанными между собой кровным родством или свойством, что законный брак был невозможен, в 1650 г. каралось смертью. И, хотя смертная казнь больше не применялась, «тем не менее в 1908 г. был принят законодательный акт (Акт о наказании за инцест от 1908 г.), согласно которому половое сношение мужчины со своей внучкой, дочерью или матерью карается каторжными работами от 3 до 7 лет или тюремным заключением сроком до двух лет с тяжелым трудом или без оного». То, что половое сношение происходило с согласия женщины, несущественно; более того, согласно параграфу 2, женщина, с согласия которой оно происходило, признается виновной и подвергается такому же наказанию, что и мужчина.

Ева поставила энциклопедию обратно на полку и села за стол, крепко сцепив кисти рук на коленях, пытаясь избрать для себя наилучшую линию поведения. Она не хотела, чтобы Пол угодил в тюрьму. Она не хотела, чтобы ее ребенок родился в тюрьме. Но даже если она сделает аборт, это не решит главного вопроса: рассказывать ли ей Полу или нет, и не определит характера их будущих отношений.

Если она не расскажет Полу, то с этого момента каждый раз, когда он будет брать ее, она будет сознавать тот факт, что они — брат и сестра. Если она все-таки расскажет ему, то, учитывая, что он за человек, одному Богу известно, что он может натворить. Он может застрелиться. Он может застрелить ее. Он может убить их обоих и ребенка. Уголки рта у Евы поползли вниз. Убить их, чтобы защитить честь ее вновь обретенной семьи.

Оставался еще вопрос и с герром Гауптманом. Помимо всего прочего, Пол был человеком дотошным. Когда он прочтет письмо миссис Шмидт, если Ева даст ему его прочитать, он не примет на веру неподтвержденную догадку западногерманских социальных работников. Он затеет полномасштабное расследование каждого месяца ее детства, с того времени, когда тетя Гертруда взяла ее под свое крылышко, и до того, как ее с Врановыми перевели в лагерь для перемещенных лиц Ein und Zwanzig. Даже если будет доказано, что они не являются родственниками, вся история с герром Гауптманом во время расследования вылезет наружу. И если к тому времени Пол еще не убьет ее, тут он наверняка это сделает.

Ева нащупала в своей сумочке пачку сигарет, вспомнила, где она находится, и снова защелкнула замочек. Может быть, Бог есть. Тетя Гертруда настаивала, что есть. Она даже учила ее, как преклонять колени и сцеплять руки и молиться о том, чтобы ее семья пришла и разыскала ее. Ее нашли. Но если Бог и есть, он наверняка наблюдал за падением малой птицы, а не за ней в ту ночь, когда der Schulmeister впервые зашел в ее комнатку. И он определенно мало контролировал или совсем не контролировал эрогенные зоны, которые возделывал герр Гауптман. Ева подняла глаза на пожилого человека, сидевшего по другую сторону стола и разглядывавшего ее грудь со старческим интересом. Она встала и пошла к двери библиотеки. Мужчины!… От этого слова во рту у нее оставался дурной привкус.

Когда она проходила мимо стола выдачи, дежурный библиотекарь вежливо спросила:

— Вы нашли то, что искали?

— Нет, — сказала ей Ева. — По правде сказать, не нашла.

Держась за железные перила, она прошла по низкому лестничному пролету на улицу, а по ней — через главный деловой район Санта-Моники, к эспланаде, выходящей к океану.

Они с Полом часто приходили сюда в тот период, когда ее приемные родители умерли и он уговаривал ее выйти за него замуж и позволить заботиться о ней.

— В конце концов, — увещевал он, — у нас столько общего!

Оба мы родились в Венгрии. Мы оба — беженцы. Мы оба потеряли семьи во время войны. Да что там говорить, у меня даже была маленькая сестренка по имени Ева, которой было бы примерно столько же лет, сколько тебе. Одна из последних вещей, которые я сделал перед этой заварухой в Будапеште, — это сходил снова на развалины нашего сельского имения и положил цветы на могилы — ее, моей мамы и отца.

Потом они с Полом спокойно обсудили «совпадение» — то, что ее фамилия, перед тем как она поменяла ее на Хоффман, совпадала с названием пограничного городка, на окраине которого были убиты его отец, мать и маленькая сестра.

Ева зажгла сигарету и затянулась, идя по переходу над транспортным потоком в час пик к пандусу, ведущему к набережной с аттракционами. Это была еще одна вещь, о которой он не знал.

Кто тот ребенок, которого похоронили в могиле с надписью «Ева Мазерик, 4 года»?

На набережной было прохладнее, чем в деловой части города или на эспланаде. Наступила ночь, но перила по обе стороны были усеяны оптимистично настроенными рыболовами. Ева прошла до конца набережной, к закусочной и станции береговой охраны, потом вниз, по пролету ступенек, к одной из скамеечек с видом на море. Здесь они с Полом много раз сидели, как бы отделенные от другого мира одним только каменным волнорезом.

Она не знала, что делать. Если она что-нибудь скажет Полу, придется столько всего рассказать… Ева зажгла новую сигарету от окурка. А если она не смогла рассказать доктору Гэму о мальчишке в душе, то как она сможет рассказать Полу о Генрихе Гауптмане?

Вся эта история с мальчишкой — детская и бессмысленная.

Даже Пол простит ей это. Но он не простит ей герра Гауптмана.

Эта история случилась, когда после нескольких месяцев беспрестанного движения на запад ее с герром и фрау Врановыми перевели в лагерь Ein und Zwanzig, за пределы русской оккупационной зоны, недалеко от Берлина. И до того момента это было прекраснейшее из всех мест, которые ей приходилось видеть. Отставной полковник, отвечавший за лагерь, с тевтонской педантичностью следил за тем, чтобы дорожки и жилые помещения содержались в чистоте, еда была обильной и здоровой, а также за наличием надлежащих мест для отдыха.

Первые несколько месяцев она была счастлива, так, как может быть счастлива двенадцатилетняя девочка, отчаянно нуждающаяся в своей собственной семье. Потом, поскольку красивая фрейлейн, преподававшая в средней школе, уволилась, чтобы выйти замуж, полковник нанял нового der Schulmeister.

По лагерю ходили слухи, что Гауптман — это не настоящее его имя. Одни поговаривали, что на самом деле он — лишенный духовного сана ксендз из Польши. Другие — что он профессор, уволенный из одного крупного русского университета.

Находились и такие, кто говорил, что он — бывший австрийский граф. О нем было известно лишь то, что все видели. Это худой, но мускулистый мужчина чуть старше тридцати, с мягкой манерой говорить, с безумными глазами и с неестественно высоко изогнутой бровью над одним из них, придававшей ему вечно удивленное выражение.