Дей Кин - Каждый может умереть

— Господи, но на чем вы оттуда добирались?

— Я понятия не имею. Вероятно, на такси. Я помню, как брала такси от Санта-Моники. Следующее, что я помню, — это что я в «Бифитере» и все на меня кричат. Несколько минут спустя меня арестовали.

— Вы начали пить сразу, как только покинули мой кабинет?

— Нет. Я вообще не помню, чтобы я пила в течение дня. Это скорее было эмоциональное помутнение, как будто я медленно двигалась во сне или в ночном кошмаре. Я даже не помню, но, наверное, я попросила водителя такси остановиться у бара мистера Коловски. Я помню только, что мне не хотелось идти домой. Я и сейчас не хочу. Я не могу идти домой.

Гэм какое-то время вглядывался в ее лицо. Девушка, похоже, находилась в какой-то форме амбулаторного шока. Он потрогал одну из ее пылающих рук. До истерики было недалеко.

Надо быть особенно мягким с ней.

— Допустим, мы начнем с того, что вы помните, Ева. Вы говорите, что помните, как были в библиотеке. Зачем вы пошли в библиотеку?

— Чтобы посмотреть, что такое «инцест».

— Инцест?

— Да. Я смотрела в полудюжине книг. Библиотекарь спросила меня, нашла ли я то, что искала, и я сказала, что нет. Потом, следующее, что я помню, — это как я в Санта-Монике, на набережной с аттракционами. То есть я находилась там физически, но мысленно я снова оказалась в лагере Ein und Zwanzig, заново переживая всю историю с герром Гауптманом.

— Кто такой герр Гауптман?

Девушка откинула назад свои светлые волосы и сказала негромким голосом:

— Один человек, с которым я познакомилась много лет назад, в Германии. Этот тридцатилетний школьный учитель изнасиловал меня, когда мне было двенадцать. После этого мы были любовниками более года.

Гэм был потрясен:

— И это когда вам было тринадцать?

— Именно так.

Гэм старался точно установить факты для возможного использования в будущем.

— Будучи ребенком, вы любили мужчину?

На этот раз голос Евы зазвучал сильнее:

— О Господи, нет! Я ведь только что сказала вам, что он меня изнасиловал. Он едва не убил меня, когда взял в первый раз. Мне казалось, что я умру. Мне до сих пор больно, когда я об этом думаю.

— И никто не пытался его остановить?

— Нет.

— А вы не звали на помощь?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что некого было звать. Кроме того, он пообещал, что, если я никому не скажу, что он со мной сделал, это никогда больше не случится. — Ева положила руки на колени и сидела, покручивая свое обручальное кольцо. — Но это случилось неделю спустя. А потом три-четыре раза в неделю, на протяжении следующих четырнадцати месяцев. Не то чтобы мне это совсем не нравилось. Я бы солгала, если бы так сказала. Он по-своему был добр ко мне. И, учитывая, что я была такой молодой и глупой, мне думается, это продолжалось бы и дальше, если бы его не поймали.

— Что случилось потом?

Ева продолжила крутить колечко.

— Это было нечто невообразимое. Вначале один человек в лагере хотел его повесить. Потом приехала полиция и забрала его. И после того как я рассказала в суде, что он со мной сделал, его приговорили к содержанию в психиатрической лечебнице.

— Что произошло с вами?

— Ничего. Все меня очень жалели. Через несколько месяцев после суда над ним я согласилась, чтобы меня удочерили, и Хоффманы увезли меня в Анахайм.

Пока полицейские в форме и детективы в штатском с арестованными ими людьми проходили мимо скамьи к конторке для составления протоколов, Гэм пытался обдумать то, что Ева ему рассказала. Эта омерзительная, но вполне обычная история способна вызвать острый шок у такой молодой девушки, какой была тогда Ева, но ничего из того, что она до сих пор рассказала, никак не соотносилось с ее нынешним эмоциональным состоянием. Это было начало. По крайней мере, она заговорила.

Гэм спросил:

— Вы рассказывали Полу о герре Гауптмане?

Ева подняла на него глаза:

— Нет. Мне было стыдно. Я никогда никому не рассказывала, кроме вас.

Гэм возразил:

— Но все это случилось семь или восемь лет назад. Почему вы были так расстроены вчера? Почему вы пили прошлой ночью?

— Я должна вам рассказать?

— Думаю, вам лучше это сделать.

Голос Евы снова стал мрачным:

— Потому что я знала, что когда расскажу о письме, то вылезет наружу и все остальное. Вначале я просто испытала стыд, и растерялась, и встревожилась, потому что я беременна, и не знала, что мне делать. Потом у меня появилась другая мысль, и я его возненавидела. Я имею в виду Пола. Это понятно?

— Честно говоря, нет, — сказал Гэм. — Но, пожалуйста, продолжайте.

Ева бросила сигарету на пол и затушила ее носком туфли.

— Я возненавидела всех мужчин. Вот почему я так много пила. Вот почему я ударила его бутылкой, когда этот мерзкий старикашка стал ко мне приставать. В довершение всего он заставил меня почувствовать себя грязной и устыдиться того, что я женщина. Неужели у вас, мужчин, только это на уме?

— Это часть мужского "я", — быстро проговорил Гэм, отодвигая колено, чтобы дать задержанному пьяному, шатаясь, пройти мимо скамьи. — Но почему все-таки вы смотрели в библиотеке, что такое «инцест»? И какое отношение ко всему этому имеет письмо, о котором вы только что упомянули? Письмо от кого? От этого герра Гауптмана?

— Нет, — сказала Ева. — Уж лучше бы от него. Это я бы еще пережила. — Она открыла сумочку, достала письмо от миссис Шмидт и передала его Гэму. — Вот с чего все это началось. С социального работника в Западном Берлине, который пытался воссоединить меня с моей настоящей семьей с тех пор, как я была вот такого росточка. Оно пришло по почте вчера утром, переадресованное, как видите, из Анахайма. Милый старичок мистер Хансон был настолько любезен, что принес его наверх, в квартиру.

Гэм надел свои очки для чтения и внимательно прочел письмо. Потом прочел его во второй раз.

— Понятно, — сказал он, когда усвоил его содержание. — Неудивительно, что вы в таком душевном состоянии. Если это правда, то вы с Полом попали в скверную историю. Вы верите в это? Вы верите в то, что Пол — ваш брат?

Ева достала косметичку из своей сумочки и подновила размытую слезами косметику.

— Я бы сказала, что это выглядит очевидным.

— Да, — согласился с ней Гэм. — По меньшей мере очень вероятным. Это если приведенные факты совпадают с датами.

Ева попыталась подкрасить губы, но смазала их, и ей пришлось начать заново.

— Они совпадают. А то, что я не проявляю своих эмоций и не впадаю в истерику по этому поводу… если бы вы только были в квартире, когда пришло письмо… Теперь я, кажется, ничего не чувствую. Онемела вся.

Гэм убрал письмо обратно в конверт, а свои очки — в нагрудный карман пиджака.

— Это можно понять. Теперь, когда я знаю ситуацию, я не собираюсь краснобайствовать по этому поводу или пытаться давать вам какие-нибудь сладенькие советы насчет того, что все будет хорошо. И все-таки это еще не конец света. И у других девушек были дети от их братьев.