Анна и Сергей Литвиновы - Девушка без Бонда

В телевизионных и газетных новостях кровавое ограбление, произошедшее в ходе аукциона, отошло на второй, а потом и на третий план – верный признак, что журналистам нечего о нем писать (потому что полиции нечего сообщить борзописцам).

Жизнь на вилле Зета была бы совсем идиллической, когда бы деятельная натура Тани не томилась в вынужденном заточении.

Она не привыкла доверять другим свою собственную судьбу. Вверять ее в руки кому бы то ни было (даже родным!). Она сама привыкла быть ее хозяйкой!

И всякий день, и не по одному разу, Таня спрашивала себя: а правильно ли она поступает, дотошно соблюдая правила Зета: не делает ни шагу за порог, ни по телефону не звонит, ни в Интернет не выходит? Может, хотя бы в тот момент, когда Нгуен на мотороллере отправляется по магазинам или на рынок и она остается совсем одна, ей стоит сбежать? И добраться до ближайшего телефона-автомата, набрать номер Валерия Петровича?..

Услышать его бесконечно далекий и родной голос и хотя бы сообщить, что она жива. Сказать, где она и что с ней. Но всякий раз Таня останавливала себя. Даже если о «нарушении» не проведает Зет – кто может знать, чьи посторонние уши прослушают ее звонок, чьи чужие и враждебные глаза прочтут ее электронное письмо? Не выдаст ли она себя? Не наведет ли на свое убежище полицию, Интерпол или кого похуже? Тем более что после прошлого звонка отчиму с ней случилось ужасное…

А даже если ее разговор не перехватят враги (кем бы они ни были) – чем, спрашивается, ей может помочь Валерочка? Как он, даже с его огромными связями в дипломатических и разведческих кругах, сумеет протянуть руку помощи беглянке без документов, подозреваемой в совершении уголовных преступлений на территории чужого государства?

И потом, ей почему-то казалось, что, если она выйдет за порог виллы Зета, ей и вправду не будет пути назад. Каким уж конкретно образом, Таня не знала (может, у него всюду видеокамеры скрытого наблюдения натыканы?), но она практически не сомневалась: нарушишь установленный Зетом порядок – он проведает. И не даст ей никакого нового шанса – выгонит, и все. А вновь оказаться на улице – без денег, без документов, разыскиваемой полицией – Тане очень не хотелось.

И она усмиряла свой порыв к действию. И сдерживала желание быть независимой. Ради того, чтоб не попасть в тюрьму, можно и потерпеть.

Единственное, что она проделала, воспользовавшись очередной отлучкой вьетнамца, – уничтожила всяческие следы головы горгоны и ее содержимого. Татьяна не раз спрашивала себя: правильно ли она поступает с гипсовой Медузой и письмом Чехова, и всякий раз внутренний голос не просто подсказывал – он кричал: да! Поэтому голову, до поры хранившуюся в ее комнате, она раздробила на мелкое крошево и закопала ее на заднем дворике виллы вместе с тубусом из-под сигары, в котором хранилось письмо. Двор Зета представлял собой далеко не образец садоводческого искусства: ни Нгуен, ни сам хозяин не появлялись там днями напролет, поэтому Татьяна надеялась, что свежезакопанную ямку никто не заметит. А само взрывоопасное письмо Костенко девушка там же, на заднем дворе, сожгла. Единственное, что осталось: координаты смертельной бомбы – в блестящую Танину память эти двенадцать цифр впечатались намертво: не забудешь, не сотрешь, не выжжешь!

Больше никаких отступлений от размеренной, словно в хорошем санатории, жизни на вилле Зета не случалось. Таня заставляла себя спокойно читать Ивлина Во в оригинале или подолгу беседовать с Нгуеном: вдруг тот проговорится, выдаст, в чем истинная суть Зета, каково его настоящее лицо? Однако развести вьетнамца получалось лишь на краеведческие или кулинарные темы.

И все-таки Татьяне не давало покоя ее нынешнее состояние. Она размышляла, беспрестанно ломала голову: а чем она может помочь себе сама? Как она – в своем стиле, не надеясь ни на кого – сумеет выбраться из переделки, в которую, благодаря неугомонному характеру и несчастливому стечению обстоятельств, опять попала?

Ангелос и Спирос провернули целую интригу ради того, чтобы в субботу их отпустили на дальнюю рыбалку одних. Ангелос регулярно и методично, всю неделю напролет, сверлил по этой теме мозг родительницы. Спирос действовал тоньше: без понуканий и пререканий мыл посуду и даже сходил с бабушкой на рынок, помог пакеты нести.

Нет, мальчикам и раньше, конечно, лодку доверяли, но позволяли рыбачить только на виду, в той бухте, на берегах которой расположился их городок. Теперь же друзья собрались за мыс – туда, где промышляли взрослые, а также парни постарше. Конечно, там улов был – не сравнить!

Упорство и настойчивость принесли плоды. Родители Спироса сдались первыми, еще в четверг. Правда, его бабушка (мамина мама) активно возражала, но ее доводы только подхлестнули отца не менять принятое им решение: мальчика отпустить! Родительница Ангелоса капитулировала в последний момент, вечером в пятницу, когда оба парня уже извелись.

И вот ранним утром в субботу с заранее проверенными снастями, с термосами с кофе и завернутыми в фольгу бутербродами, парни на лодке семьи Спироса вышли из порта. Сердца их бились в упоении, а душа переполнялась восторгом: они становились взрослыми!

Еще было темно, когда юные рыбаки заняли заветное место в защищенной от постоянного северного ветра необитаемой бухточке, где в это время года по утренней зорьке великолепно брала ставрида. Едва развиднелось, парни уже забросили снасти: лески с огромным количеством крючков и блесен. Всем известно, сколь глупа ставрида – чтобы ее поймать, не нужна даже наживка.

Вскоре небо слегка посерело, а юные рыбаки вытащили в лодку первый улов – штук тридцать ставридин. И тут Ангелос посмотрел в сторону берега, присвистнул и прошептал: «Глянь, Спирос!» – и указал рукой на берег. Спирос обернулся и увидел: на скалах, находящихся от них лишь в паре кабельтовых, неловко, боком, наполовину в воде, застыл белоснежный катер. Даже одного взгляда в сероватой утренней дымке хватило, чтобы понять: произошло кораблекрушение. Возможно, на катере находятся люди, нуждающиеся в помощи (подумал Ангелос). Возможно, на нем есть сокровища (предположил про себя Спирос).

Так или иначе оба мальчика быстро свернули снасти. Спирос стал дергать стартер мотора, невзирая на то, что отец просил идти по возможности все время на веслах и заводить движок только в самом крайнем случае: уж больно дорогой стала солярка. Но теперь наступал тот самый крайний случай, разве нет?

Мотор завелся. Совершив лихой разворот, Спирос направил лодку к берегу, прямо к потерпевшему бедствие катеру. На белом судне, лежавшем на боку среди скал, никто не подавал признаков жизни. «Вдруг катер пуст? – стремительно проносилось в головенке Спироса. – И никому не принадлежит? И никто не заявит на него права? Тогда он станет моим! Мы с отцом его починим! Заделаем пробоины – если они есть, ведь такая посудина огромные миллионы стоит – не меньше пятисот тысяч евро!»