Евгений Сартинов - Нумизмат

— Да, а какая семьища была! Погоди, это сколько ж вас было человек? Первыми умерли бабки, Вера Ильинична и Зоя Федоровна, мать вашей матушки. Так?

— Да, — тихо подтвердил Александр. — Бабушки ушли первыми.

— Потом сестричка твоя младшая, Олечка, в ту же зиму. Сколько ей было?

— Двенадцать, — все тем же затухающим голосом сказал Шура.

— Такая маленькая… и пожить не успела. А рыжая была! Копия мать, и голос звонкий, прямо как звоночек.

Губы у Шуры задрожали, сестрёнку свою он любил больше всех. А Пинчук, не замечая этого, продолжал вспоминать:

— Потом умерла сестра ваша сводная, Ольга Павловна. А ведь никто этого не ожидал — цветущая женщина, вылитая мать, Нина Андреевна, первая жена профессора. Как она переживала, когда её муж погиб в ополчении! Потом Софья преставилась, младшая дочь от первого брака. Ну, эта с рождения была болезненной. Затем сам профессор ушёл в мир иной, батюшка ваш, царствие ему небесное, святой человек! Затем Андрей Николаевич, дядя ваш родной, это вот уже недавно, по осени, затем жена его, Валентина Семёновна. И стало быть, ваша матушка убралась намедни. Сколько ж это?.. — Он на секунду задумался, потом подвёл итог: — Девять душ! Боже мой!

У его гостя уже откровенно по щекам текли слезы.

Пинчук отнюдь не голословно перечислял умерших. Он их всех прекрасно знал. В семье Мезенцевых он появился ещё до первой мировой войны, пятнадцатилетним парнишкой. Шустрый и расторопный слуга успевал везде: и в лавку сгонять за товаром, и печи протопить. В четырнадцатом году Мезенцев пристроил Пинчука в свой санитарный поезд, и лишь бурный водоворот революции разлучил их.

Снова появился Василий в Ленинграде уже в двадцать восьмом году. Судя по его рассказам, за это время Пинчук успел объездить полстраны. Во время нэпа он разбогател. Но большевистское наступление на частный сектор разорило и его, заставив бежать с насиженных мест. По старой памяти Мезенцев, в те времена уже завкафедрой в институте, пристроил бывшего слугу завхозом. В этой должности Василий Яковлевич проявил себя во всей красе. Не было дня, чтобы профессор не вспоминал его либо с восхищением, либо с руганью. Пинчук проявлял просто чудеса расторопности и изворотливости в деле снабжения родного института стройматериалами и медпрепаратами. И при этом «хитрый пёс», так иногда профессор называл завхоза, никогда не забывал про собственный карман.

Когда в сентябре сорок первого враг прорвался к самым окраинам города, с Пинчука сняли бронь и отправили в окопы. С полгода о нем не было слышно ничего, лишь в феврале сорок второго он появился в квартире Мезенцевых измученный, исхудалый, после ранения. Дом его разбомбили, так что с неделю он квартировал у профессора, в его обширнейших восьмикомнатных апартаментах. Шура запомнил, как Пинчук частенько вздыхал, сидя у горячей печки: «Ах, какая у меня квартира была, полная чаша! Десять лет обустраивал!»

Народ в Ленинграде резко пошёл на убыль, так что квартиру он подобрал себе быстро, в том же районе старого города. К этому времени Пинчук уже пристроился по интендантской части, получил звание старшины, а со временем начал помогать и семье своего благодетеля: то крупы подкинет, то маргарина с полкило, раз даже конских костей принёс. Вздыхал только, что все очень дорого и опасно.

Большую семью надо было кормить, рабочие карточки получали только сам профессор, его дочь Ольга Павловна да жена родного брата, Андрея Николаевича. Все остальные числились иждивенцами и паёк получали

соответственный — гораздо меньших размеров. Так что глава клана Мезенцевых, ни секунды не колеблясь, начал менять на продукты фамильные драгоценности. Надеялись, что кошмар под названием «блокада» скоро кончится, но чуда не происходило, и постепенно все золото и камешки перетекли в руки ушлого старшины.

Но даже несмотря на всю эту немалую помощь, род Мезенцевых неизменно сокращался. Атмосфера всеобщей любви и обожания работала, как это ни странно, против семьи. Смерть каждого из родственников болезненно сказывалась на всех остальных. Пока жив был сам Павел Николаевич, он ещё как-то хорохорился и тормошил родных, не давая им медленно умирать в воспоминаниях. Сам он до последнего работал в госпитале и умер прямо там, в ординаторской, от приступа острой сердечной недостаточности. Брат его, инженер-кораблестроитель, потерявший ногу ещё в гражданскую, не смог морально поддержать семью и вскоре угас сам, продолжив цепную реакцию смертей. За главу семьи осталась мать Александра. Последнее, что она принесла Пинчуку, были обручальное кольцо, серёжки скромненькие, без камней, ещё девичьей поры, да десяток серебряных монет, принятые старшиной с большой неохотой, на вес.

Ещё в начале их сотрудничества Мезенцев предложил своему доставале антиквариат: картины, статуэтки, предметы прикладного искусства. Но Пинчук от них сразу же отказался:

— Там, где я достаю продукты, этого не поймут. Что делать, пролетарии, они в этом деле ни бум-бум.

Цепкая память Пинчука подсказывала ему, что больше с Мезенцевых взять нечего. Все то, что украшало женщин и составляло гордость мужчин, прошло через его руки. Поэтому к приходу Шуры он отнёсся спокойно, не ожидая каких-либо материальных выгод.

— Попей чайку, Шура, морковный, но с сахарином. — Пинчук налил студенту в кружку желтоватую жидкость, и тот принялся пить небольшими, но жадными глотками, нещадно обжигая сладким кипятком губы. Лицо его при этом несколько порозовело, снова проступили редкие, но крупные веснушки.

— Мама прошлый раз карточки на месяц потеряла, поэтому и пришла к вам, — тихо объяснил Александр, не отрывая взгляда от кружки.

— И ведь ничего не сказала! — всплеснул руками старшина. — Я бы ей и так провианту достал, по старой памяти.

— О вашей семье-то ничего не слышно? — поинтересовался Мезенцев-младший.

— Ах, да, Шура, вовремя вспомнил! — Пинчук даже ударил себя ладонью по обширному лбу. С некоторой торжественностью он извлёк из внутреннего кармана мятый конверт.

— Вот, на прошлой неделе с оказией передали. И дочка моя, Нюра, и жена проживают теперь в Пермской области, деревня Ключи.

— Слава Богу! — искренне обрадовался Шура.

— И не говори, главное, что подальше от этого ужаса.

Семья Пинчука, жена и дочь, успели выехать из города в августе сорок первого, проскочив чуть ли не с последним эшелоном, под самым носом у фрицев.

— Ну ладно, я что-то все о себе. Ты-то как себя чувствуешь, Шура?

— Плохо, — отводя глаза, признался студент. — Силы теряю, а мне нельзя. Отец незадолго до смерти все твердил, что мне умирать нельзя. Со мною род прервётся. А Мезенцевы ещё при Петре первом потомственное дворянство получили… Мне нужно что-то… из еды. Я не прошу просто так, нет! Я понимаю ваши проблемы, Василий Яковлевич, вы так рискуете. Вот, я принёс…