Евгений Сартинов - Нумизмат

На голодный желудок сон не шёл. Нумизмат лежал, чувствуя, как сквозь него протекает всемогущее время, медленно и мучительно. Именно время было теперь его основным врагом.

«Черт, так можно и с голоду сдохнуть! Сколько ещё осталось, дня четыре? А если они задержатся, скажем, ещё на пару недель? Тогда столетия через четыре, ломая этот дом, какие-нибудь роботы-строители с удивлением обнаружат хорошо сохранившийся скелет человека. Черт! И на рёбрах ни капли жира. Как там говорил Митька Паклин по кличке Центнер? „Лишний вес это не недостаток, а два лишних месяца жизни в концлагере“. Мне бы хоть половину его прослойки, я бы тут до Нового года провалялся».

Его размышления прервал отдалённый шум, донёсшийся откуда-то снизу. Силин насторожился и вскоре уловил глухие голоса и звонкий женский смех, выделяющийся даже в этой жестяной коробке.

«Уж не „мадам“ ли приехала?» — вспыхнула надежда у Нумизмата. Чтобы выяснить все до конца, он пополз по своему «персональному метро» к воздушным отдушинам обеих спален. Двигался он, как всегда, ногами вперёд, издавая лишь лёгкий шорох. Все было как обычно, но на этот раз Михаил допустил одну ошибку. Он не снял с руки часов и пару раз негромко стукнул ими по жести, а один раз коротко проскрежетал по очередному стыку. Нумизмат был в полной уверенности, что под ним, в коридоре, никого нет, он не слышал ничьих шагов. Он и не мог их слышать. Евгений Михайлович Ерхов носил лаковые туфли, подбитые войлоком. Стоя сейчас посередине коридора, этот высокий, хорошо кормленный последние сорок лет человек с ужасом прислушивался к доносящимся до него непонятным звукам: шорохам, постукиванию. Он не мог понять, откуда они доносятся, что ещё больше приводило его в панический ужас. Да, Евгений Михайлович до истерики боялся крыс, но ещё больше он боялся своей хозяйки, Анны Марковны.

Бывают люди, для которых в слове «холоп» не существует уничижительной окраски, это просто нормальное состояние души. Евгеша Ерхов с детства бегал на побегушках у своих более старших братьев и друзей. Свою трудовую деятельность он начал официантом в ресторане, даже в армии Ерхов умудрился пристроиться на весь срок кухонным рабочим. Именно там он познакомился с милыми ночными хозяйками мусорных баков и навсегда преисполнился перед ними священным ужасом.

После армии карьера его развивалась равномерно и гармонично: из официантов он быстро перебрался в метрдотели, затем менял рестораны, каждый раз на более престижный, и к тридцати годам уже вовсю прислуживал иностранцам. Было это ещё в те годы, когда на каждого приезжего из-за бугра смотрели или как на живого бога, или как на шпиона.

Вскоре Ерхов пошёл на повышение не только фигурально, но и физически. Евгений Михайлович поднялся на этаж выше и стал управляющим той самой гостиницы, где ранее заведовал рестораном. На новой должности он оказался словно патрон в казённике. Более педантичного и въедливого управляющего «Интурист» не помнил ни до, ни после Ерхова. Горничные с ужасом впоминали этого с виду весёлого и жизнерадостного человека. Колобок — такую он заслужил кличку, не кричал и не ругался, но мог довести человека до истерики своим особым, язвительно-ласковым методом воспитания.

— Нет, милая, — говорил он молодой горничной, показывая на только что застеленную ею постель, — так вы можете заправлять у себя дома, после бурной ночки с десятком грузин. Мне же нужна абсолютно идеальная поверхность, примерно такая, как ваша попка или мозги без единой извилины в вашей хорошенькой черепушке.

Позапрошлый год сложился для Ерхова очень неудачно. Он только-только перешёл управляющим в едва ли не самую престижную гостиницу Москвы «Балчуг», но буквально через месяц без предварительных болей отказало сердце. В тот день он, как обычно, собирался на работу, вышел в прихожую, и тут паркетный пол словно рванулся ему навстречу, гася последние признаки сознания.

Удивительно, но уже через год после инфаркта Ерхов чувствовал себя прекрасно, никаких болей в груди, никакой одышки. Но возвращаться на прежнюю хлопотную должность он опасался. Можно было спокойно уйти на покой, живя на проценты с нажитого за долгие годы капитала. Фундамент этого благосостояния Евгений Михайлович заложил задолго до перестройки. Двое детей были выращены и воспитаны на чаевые, полученные ещё в пору ресторанной деятельности. А в свой гостиничный период Ерхов занимался продажей сувениров и антиквариата, да настолько ловко, что ни разу не попал в поле зрения соответствующих органов. Загородный дом заслуженного метрдотеля, хотя и уступал в размерах и роскоши «розовому замку» Балашовых, но был построен ещё в середине восьмидесятых. Огромная квартира в самом центре Москвы, недалеко от Кремля, казалась просто нашпигованной антиквариатом. Что ещё нужно человеку для заслуженного отдыха? Живи — не хочу!

Но нет, Ерхов скучал. Философия прислуги не давала ему жить спокойно, и, когда Анна Марковна предложила ему должность управляющего её новым домом, Ерхов с радостью согласился. Они познакомились в «Президент-отёле», на рауте по случаю встречи Альберта Гора с российскими бизнесменами. Балашову сначала привлекли чисто внешние данные одного из распорядителей встречи, а потом она оценила и деловые качества Ерхова, его профессионализм и чувство юмора. Для начала она попросила его обучить для своей квартиры пару горничных. Несколько смешных историй из жизни заезжих звёзд, поведанных Евгением Михайловичем «мадам», окончательно покорили жену финансиста.

— Нет, Евгений Михайлович, — проворковала Балашова, под ручку провожая аса сферы обслуживания до дверей, — вот уговорю Витю построить большой дом, так вы у меня будет дворецким. Как вы, согласны?

— На все воля Божья, Анна Марковна, — целуя ручки даме, отшутился тогда Ерхов. — Даст указание Господь — сам прибегу, а не даст, — он развёл руками, — на аркане не затянете.

Указание от верховных сил в виде инфаркта было получено, и вот теперь личный метрдотель, мажордом и дворецкий мадам Балашовой с ужасом прислушивался к непонятным для него звукам. За короткое время службы у Балашовых Ерхов хорошо изучил своих хозяев. В отношении самого финансиста он был как-то спокоен. Виктор Александрович ко всем бытовым проблемам относился с равнодушием глухого в опере. Зато жена его до сих пор с содроганием души и тела вспоминала тараканов, что жили в первой их квартире двадцать лет назад.

«Это тараканы, а если она увидит крысу?» — ужаснулся Ерхов.

В коридоре появились две молодые девицы с одинаковыми пластиковыми лейками в руках.

— На втором этаже все, Евгений Михайлович. Пойдём дальше?

— Да, теперь в зимний сад, там, поди, уже все пальмы высохли.