Эдриан Маккинти - Кладбище

— Заткнись, Джеки-малыш, здесь я отвечаю за безопасность. Я уже объяснил Шону, почему его поведение показалось мне подозрительным, и он вполне со мной согласился.

— Я действительно не возражаю, Джек, — кивнул я.

С этими словами я застегнул брюки и защелкнул наручники у себя на руках. Трахнутый тотчас шагнул ко мне и, взяв за оба запястья, резко развел мои руки в стороны, проверяя, надежно ли заперт замок. Я слегка поморщился, но не от боли. На мгновение мне стало страшно, что теперь, когда я надежно скован, Трахнутый может вдруг передумать и наброситься на меня, повалить на землю и начать пинать ногами.

Но ничего не случилось.

— О'кей, мы неплохо потрудились, — подвел итог Джерри.

И мы вернулись к фургону.

На этот раз Джерри сел за руль сам. Высадив меня и Трахнутого у задних дверей своего особняка, он повез Джеки назад в город, где тому предстояло несколько часов тяжелой и грязной работы. Он должен был убраться в комнате наверху: ликвидировать следы крови и любые другие свидетельства того, что Саманта умерла насильственной смертью. По моим подсчетам, это могло занять весь остаток ночи. Что ж, подумал я, Джеки не найдет там факса из ФБР или МИ-6 с положительным ответом на запрос по поводу моих денег или амнистии за мексиканские и испанские похождения. Саманта либо еще не успела послать такой запрос, либо, будучи настоящим профессионалом, уничтожила ответ сразу же по получении.

— Сюда, — сказал Трахнутый. Он вел меня не к флигелю, а к двери полуподвала главного здания усадьбы, и я почувствовал, как у меня немного отлегло от сердца. Если мне не удалось убедить Трахнутого и он намерен держать меня здесь как в тюрьме — что ж, я не против. Рано или поздно резервные агенты ФБР обнаружат исчезновение Саманты и начнут искать меня. Если я к тому времени буду еще жив, они найдут меня здесь, а если мне повезет, то это произойдет еще до того, как Трахнутый опробует на мне свое искусство.

Пустой экран включенного телевизора едва освещал мрачную комнату с низким потолком, застоявшийся воздух которой был насыщен запахами сырости и плесени. Жалюзи были опущены, но солнце все же просачивалось через щели внутрь; в его лучах были ясно различимы пылинки, поднимавшиеся вверх вместе с теплым воздухом от нагревшегося пола. Снаружи начинали свою песнь сверчки и кузнечики, а слепни и оводы, пробудившись от ночной неподвижности, готовились вылететь на охоту за населением острова.

Утро.

Я чувствовал себя совершенно разбитым, но и Трахнутый тоже утомился. Он оказался не готов к работе, которую взвалил на свои плечи. Что за удовольствие задавать вопросы, если не можешь позволить себе прибегнуть к пытке, чтобы получить ответ? Ей-богу, это труднее, чем может показаться.

Мне, впрочем, пришлось не легче. Правда, Трахнутый усадил меня в довольно удобное кресло, обитое кожей, однако пять часов, на протяжении которых я оставался прикован наручниками к трубе парового отопления и к тому же постоянно боялся, что одно неверное слово может повлечь за собой ужасную смерть, обернулись для меня сущим кошмаром.

Трахнутый зевнул.

— Ладно, давай повторим все еще раз, — сказал он и потер покрасневшие, слезящиеся глаза.

За эти пять часов допроса Трахнутый успел задать мне десятки, сотни вопросов, касавшихся самых разных периодов и обстоятельств моей жизни: в какую школу я ходил, кто были мои учителя, где я делал покупки в Белфасте, какие пабы предпочитал. И он, разумеется, уже понял, что для агента-англичанина или американца, выдававшего себя за ирландца, я был дьявольски хорошо подготовлен. О жизни Шона Маккены Трахнутый расспрашивал чуть не по месяцам, требуя назвать имена и адреса знакомых, соседей, людей, с которыми тот встречался. Но с этим у меня проблем не было. Я нарочно отвечал как можно подробнее, так что Трахнутый буквально тонул в мелких деталях, после чего ему уже не хотелось снова к ним возвращаться. Так мне казалось.

Но я уже убедился, что Трахнутого нельзя недооценивать.

Да я и не собирался. Я был терпелив, я знал, что могу его «пересидеть». И я хотел его «пересидеть». Дело было даже не в том, что это был мой единственный шанс. Просто в ту секунду, когда я увидел умирающую Саманту, я принял решение. Для меня изменилась сама цель операции. Теперь я действовал не ради денег и уж, конечно, не ради того, чтобы вывести из игры «Сыновей Кухулина». То, что совершил Трахнутый, слишком глубоко меня затронуло. Операция британской разведки стала моим личным делом, делом моей чести, если угодно. Вот почему я решил: что бы ни случилось, я не могу позволить себе исчезнуть, раствориться, дезертировать. Я буду сражаться до конца. Я или он — вот как теперь стоял вопрос. Пусть «Сыновья Кухулина» лелеют свои маленькие фантазии, пусть тешат себя мечтами о будущем величии и славе. Пусть делают, что хотят. Главным для меня было ненадолго остаться с Трахнутым наедине. И тогда — прежде чем я покину этих людей и вернусь к федералам с добытой информацией — я позабочусь о том, чтобы он получил по заслугам. Да, Трахнутый, для тебя никакого суда не будет, думал я. Джерри и остальные отправятся за решетку, но о тебе я позабочусь сам.

Трахнутый зевнул еще шире, и я понял, что он притворяется.

На самом деле он готовился разыграть заключительный акт своей скучной пьесы.

— Значит, ты совсем не помнишь, где ты работал между мартом и ноябрем девяносто второго? — негромко спросил он.

Я покачал головой.

— Не помню, Трахнутый, честное слово. Возможно, в Лондоне, а может быть, и в Испании. Что хочешь со мной делай, все равно не помню, — сказал я.

Он поднялся, налил себе полстакана воды из крана в углу и нажал на кнопку, выключая телевизор.

Повернулся и посмотрел на меня.

Действуя нарочито медленно, Трахнутый вынул из внутреннего кармана куртки маленькую зеленую коробочку для инструментов. Открыв крышку, он достал покрытый запекшейся кровью скальпель.

Его глаза превратились в две узкие щелочки.

— Ты считаешь себя умным, парень, но это не так. Ты не умнее нее, а значит, недостаточно умен, — процедил он холодно.

Шагнув ко мне, Трахнутый обхватил меня согнутой рукой за шею и, запрокинув мне голову назад, поднес скальпель к моему правому глазу.

— Выкладывай! — приказал он. — Всю правду, иначе я тебя на куски разрежу!

Окровавленное острие коснулось моего века, и я невольно дернулся, чувствуя, как помимо воли мною овладевает страх.

Но я был бы действительно глуп, если бы позволил себе проиграть сейчас.

— Я не помню, Трахнутый! — не сдавался я.

На протяжении целых десяти секунд, показавшихся мне едва ли не самыми долгими в моей жизни, он продолжал нажимать на скальпель. Потом Трахнутый выпустил мою шею, убрал скальпель и покачал головой.