Леонардо Падура - Прощай, Хемингуэй!

— Послушайте, не надо на меня давить.

— Вам, стало быть, можно, а мне нельзя?

Полицейский замотал головой. Он говорил и курил, не вынимая сигареты изо рта.

— Послушайте, Хемингуэй: я никто, я не существую, я просто номер в гигантском списке. Не осложняйте мне жизнь, прошу вас. Сведения о вас, содержащиеся в архивах, попали туда не по моей вине. Моя работа состоит в том, чтобы приглядывать за вами, и точка. За вами и еще за полутора десятками таких же полоумных американцев, которые разгуливают по этому городу и души не чают в коммунистах.

— Это произвол…

— Согласен. Пускай будет произвол. Поезжайте в Вашингтон и скажите это главному боссу или самому президенту. Это они отдали приказ. Не мне, разумеется. Между ними и мной тысячи начальников…

— И с каких пор за мной следят?

— Откуда я знаю… По-моему, с тридцатых годов. Я-то приступил к своей работе два года назад, когда меня назначили в посольство в Гаване. Будь проклят тот час, когда я согласился приехать в эту дерьмовую страну, вы только взгляните: пот с меня льет градом, здешняя сырость добивает мою коленку, а ром ударяет в голову… У вас столько денег, так какого дьявола вас угораздило поселиться здесь?

— Что вы сообщали обо мне?

— Ничего такого, о чем не было известно и без меня. — Он наконец вынул сигарету изо рта и допил остатки джина. — Куда можно стряхнуть пепел?

Хозяин дома подошел к полкам у окна, думая про себя, как будет нелепо, когда этот тип сунет свою вонючую сигарету в великолепную пепельницу венецианского стекла, подарок старой приятельницы Марлен Дитрих. И тогда он метнул ее в полицейского, но тот, несмотря на свой возраст и толщину, сделал быстрое движение и поймал пепельницу в воздухе.

— Спасибо, — сказал он и ухмыльнулся, довольный своей ловкостью.

— Вы не ответили, что вы сообщали обо мне.

— Да будет вам, Хемингуэй… Вы наверняка знаете, что босс Гувер вас не переваривает, верно? — Казалось, толстяк утомился. Он поднял глаза и посмотрел на часы, показывавшие без десяти два. — Я сообщал то, что всем хорошо известно: кто бывает в вашем доме, чем вы занимаетесь с гостями, сколько среди ваших друзей коммунистов и тех, кто мог бы ими стать. Вот и все. А что касается вашего алкоголизма и всяких некрасивых вещей, относящихся к личной жизни, так все это уже было в вашем досье, когда я приехал на Кубу. К тому же я сам слишком много пью для того, чтобы дурно высказываться о своих коллегах. — И он состроил улыбку.

Первым признаком того, что у него поднялось давление, было покалывание в висках, и сразу же наступала тяжесть в задней части головы, где-то в районе затылка. Вслед за этим начинали гореть уши. Но никогда еще он не чувствовал этого столь явно. О каких таких некрасивых вещах из его личной жизни они могли поведать? Что знали о нем эти гориллы, безнаказанно разгуливающие по земле?

— О чем вы говорите?

— Почему бы вам не вернуть мой значок и пистолет, чтобы я ушел тихо-мирно? По-моему, так будет лучше и для меня и для вас…

После короткого раздумья он решился:

— Пистолета я не видел. Ваш значок валялся рядом с бассейном, в беседке.

— Точно, — улыбнулся фэбээровец. — Я так и знал. В какой-то момент я ненадолго присел, чтобы выкурить сигарету. У меня разболелась коленка… А пистолета, будь он трижды проклят, там не было?

— Я верну вам жетон, если вы скажете, что написано в моем досье.

— Ради бога, Хемингуэй, не мучайте меня и верните жетон. — Его голос обрел жесткость, а взгляд источал злобу и отчаяние.

— Жетон за информацию! — крикнул он, и Черный Пес вновь принялся лаять.

— Уймите чертову собаку. Сейчас сюда сторож заявится.

— Информацию!

— Да пошли вы… — Фэбээровец поднял револьвер и нацелил ему в грудь. — Уймите пса по-хорошему, не то я заставлю его замолчать по-плохому!

— Если убьете собаку, живым отсюда не выйдете. Так что выкладывайте!

Пот лил с агента градом, струился по лицу. Не переставая целиться, он сдвинул шляпу на затылок и провел левой рукой по лбу.

— Не будьте глупцом, Хемингуэй, я не могу вам этого сказать.

— Я знаю, что, как только вы получите жетон и пистолет, вы убьете меня. Вы должны меня убить.

— Никто никого не убьет, если вы вернете мне мои вещи.

— Так вот, если вы не скажете, я не отдам вам жетон. И позову сторожа.

Черный Пес все лаял, когда он сделал шаг к окну. В это мгновение он ощутил, что его голова вот-вот взорвется и он не способен ни о чем думать. Одно он знал — нужно воспользоваться растерянностью агента и заставить его заговорить. Не ожидавший от него такой прыти фэбээровец на какой-то миг промедлил, а затем сделал три шага вперед и протянул руку, пытаясь ухватить его за плечо. Это ему удалось, и он потянул своего противника назад. Но тот уже зажал в руке увесистый эстремадурский подсвечник из серебра и, вывернувшись, нанес агенту удар на уровне шеи. Это был хороший, сильный удар, но немного неточный. Фэбээровец отступил, прижав левую руку к ушибленному месту, а правую выставил вперед, целясь в писателя из револьвера.

— Ах ты ублюдок! Я тебя прикончу, пидор гребаный!

Неужели это конец, подумал он. Первый выстрел прокатился по дому, полицейский качнулся влево и схватился рукой за живот. Затем, словно пьяный, попытался выпрямиться и снова взять противника на мушку. Когда ему это удалось, грянул второй выстрел, оказавшийся не таким громким, как первый, после чего полицейского словно кто-то подтолкнул вперед, а потом он завалился на бок и застыл с открытыми глазами, держась одной рукой за живот и сжимая в другой револьвер.

Возникший на пороге Каликсто опустил вниз дуло автомата. Рядом с ним Рауль продолжал целиться из черного блестящего пистолета с еще дымящимся дулом, который заметно дрожал в его руке. Потом Рауль тоже опустил свое оружие, а Каликсто подошел к лежащему на полу. Одной ногой он наступил ему на руку, продолжавшую сжимать револьвер, а другой отшвырнул оружие в сторону.

— С тобой все в порядке, Папа? — Рауль приблизился к нему.

— Вроде бы в порядке.

— Точно?

— Я же тебе сказал. Откуда этот пистолет?

— Наверное, этого типа. Мы с Каликсто наткнулись на него.

— Этот подонок собирался убить тебя, Эрнесто, — сказал Каликсто.

— Ты думаешь?

— Мне так кажется. — И Каликсто прислонил автомат к стене.

— Почему ты не захотел заехать в управление?

— Мне там нечего делать.

— С тех пор так и не был там?

— Да, — подтвердил Конде и наклонился над плиткой. Кофе начал закипать. — Я уже не полицейский и думаю, что это навсегда.

Сидевший за столом лейтенант Мануэль Паласиос обмахивался газетой. Как он ни уговаривал, Конде наотрез отказался встретиться с начальником следственного отдела и согласился лишь на то, чтобы Маноло отвез его домой.