Хью Уолпол - Над тёмной площадью

Вдруг из-под какой-то двери сильно дохнуло ветром. Это меня крайне озадачило, потому что я подумал сначала, что это где-то в доме. Звук же был громкий и исходил откуда-то поблизости. Он был намного страшнее других шумов, раздававшихся вокруг.

Однако же вскоре все мои терзания, душевные и физические, слились в одном ощущении — пронзительного холода. На мне не было ни пальто, ни шляпы. И если вы помните, я был грязен и небрит. Я ощутил, как все сквозняки мира студеным смерчем налетели на меня, ледяным плащом окутали мне голову, проникли под одежду, побежали по моим ногам, стали лизать руки.

Те, кому когда-либо в жизни приходилось терпеть холод и голод, наверняка знают, что наступает такой момент, когда эти два чувства персонифицируются в сознании страдающего человека, принимая почти физический облик.

Поэтому тогда мне казалось, что холод подобрался ко мне со всех сторон — спустившись сверху, с лестницы, и ворвавшись из-под парадной двери. Он начал хлестать меня по лицу мокрой ледяной хламидой. Я был утомлен до предела, испытывал крайнее напряжение, и поэтому неудивительно, что моему воображению не замедлила явиться очередная фантазия. Мне почудилось, что Пенджли тоже дрожит от холода и пытается поближе ко мне придвинуться, чтобы согреться. Но он был во сто крат холоднее, чем холод, мучивший меня, и я даже ощутил ледяную неподвижность, сковавшую его голое тело под всеми одежками.

Трудно описать, как скверно мне было там, у подножия лестницы, но то, что произошло дальше, бесконечно ухудшило мое и без того отвратительное положение.

Распахнулась входная дверь, и в подъезд ворвался оглушительный рев уличного движения. Дверь снова захлопнулась. Прямо передо мной оказался человечек небольшого роста, одетый в вечерний костюм. Лампочка горела еле-еле, и, может быть, он не заметил бы меня, если бы до этого не придержал на какое-то мгновение дверь, чтобы при свете уличных фонарей поглядеть, где лестница.

Но, увы, он заметил меня и теперь стоял передо мной, раскрыв рот от неожиданности и чуть пошатываясь. Когда он заговорил, я по запаху догадался, что он слегка в подпитии.

— Эй, — промолвил он, — кто тут?

Думаю, я производил пугающее впечатление: неподвижная тень, выросшая из стены.

— Все в порядке, — ответил я, — просто жду друга.

Мой голос его успокоил, и он немедленно решил, что я, конечно же, жду женщину.

— Ладно, — пробормотал он, — не буду портить вам удовольствие. — Его пошатнуло, и он чуть толкнул меня. — Здесь чертовски темно.

— Свет горит на следующем этаже, — сказал я ему.

— Прекрасно!

Теперь я увидел его лицо — лицо человека очень молодого и слабого.

Он продолжал:

— Думаю, смогу туда доползти. Пришлось немножко выпить, понимаете ли. Подналег на коктейли.

— Понимаю, — отозвался я.

Если бы только мои зубы так не стучали от холода! Ну никак мне не удавалось унять это зубовное клацанье. Мне показалось, именно в тот момент до него дошло, что в моей неподвижности было что-то неестественное. Он внимательнее всмотрелся в меня:

— Чего это вы выбрали такое холодное место? Ладно, не мое дело.

Я промолчал. В те мгновения я был в таком нервном возбуждении и страхе, что мне, наверное, ничего не стоило схватить его за шиворот и закинуть куда подальше, на следующий этаж. Буллер мог вернуться в любую секунду. Что хорошего, если этот юный дурачок будет торчать здесь? Вдруг еще заупрямится, не пожелает идти дальше, думалось мне.

— Ага, не мое дело, — повторил он. — Поздно уже. Квартира майора Эскота. Номер три. Следующий этаж?

— Да, — резко ответил я, охваченный неудержимым желанием истерически расхохотаться. А если этот осел все-таки доползет до следующего этажа, позвонит в квартиру Осмунда и с пьяным смехотворным упрямством будет настаивать, чтобы его впустили в квартиру майора Эскота? Слава Богу, что тело уже здесь, со мной, — хоть это утешало.

Но вообще-то ничего утешительного в этом не было, потому что уже в следующую минуту его качнуло в темный угол и тут-то он обнаружил внизу, у моих ног, нечто бесформенное.

— Вот это да! — он присвистнул. — Чего это у вас там?

— Из-за него я здесь и жду, — поспешил ответить я. — Если хотите знать, это мой дружок, напился в стельку. Один наш приятель должен пригнать сюда машину, он оставил ее за углом, недалеко. Мы посадим его в нее и довезем до дому.

— Да что вы говорите! — Юный осел был вне себя от любопытства. — А я-то думал, вы ждете девушку! Клянусь, вид у него тот еще! Нет, правда, я нализался коктейлей, а вечеринка даже еще не начиналась! Мы хотим гулять всю ночь! Сегодня день рождения Эскота, куча народу придет позже, но мы приглашены к ужину…

Он вдруг замолк. Видимо, что-то ему подсказывало, что неподвижность Пенджли какая-то особенная, подозрительная.

— Он и вправду плоховат. Похоже, он в коме или у него столбняк… Или еще чего-нибудь…

У меня уже не выдерживали нервы.

— Все будет в порядке, — рявкнул я. — Дома и стены помогают!

А дальше случилось самое страшное. Молодой человек порылся в кармане и достал оттуда портсигар и зажигалку. Он вынул сигаретку. Вспыхнул огонек зажигалки. И тогда он глянул прямо в лицо Пенджли — поверх этого огонька. Вот какую картину он увидел: закинутая назад голова со съехавшей набок шляпой, лицо с выкатившимися глазами и закушенным, высунутым наружу языком, щеки, успевшие принять желтовато-мертвенный оттенок. Зажигалка погасла. Сигарета упала на пол.

— Боже! — прошептал он. — Это же мертвец!

Кто знает, может, в тот момент своего прозрения он догадался взглянуть на всякий случай и мне в лицо?

Я пошел прямо на него. Он повернулся и пустился наутек вверх по лестнице, как будто решил, что я сейчас его здорово приложу.

— Ерунда! — сказал я. — Он просто мертвецки пьян. К тому же упал и расшиб башку. К утру он будет как огурчик!

Но молодого человека и след простыл. Я опять был один.

Правда, совсем недолго. Открылась дверь, и, к моей великой радости, на этот раз действительно появился Буллер.

Без лишних слов мы подхватили Пенджли с двух сторон, вышли на залитую вечерними огнями улицу и посадили его в темный угол, на заднее сиденье машины. Голова его в нахлобученной ниже глаз шляпе опять упала на грудь, так что его лица не было видно.

До нас никому не было дела. Кругом была толпа народа, и, очутившись в самой ее гуще, тогда, после тех жутких десяти минут, я с наслаждением впитывал ее голоса и краски; она казалась мне живым, играющим разными цветами, орущим, самым настоящим чудом.

Мимо меня проплыл профиль Буллера за рулем машины: суровое лицо, голова словно из стали, крепко влитая в плечи, — вид решительный и смелый. Он смотрел вперед, на дорогу.