Ирина Боур - Слёзы Рублёвки

— Старшего!

У лейтенанта, командующего тут солдатиками милицейского полка, при взгляде на него что-то меняется в лице. Он кивает напарнику — займи моё место — и идёт куда-то к собору Василия Блаженного. Через несколько минут появляется с подполковником.

Тот хмуро бросает:

— Чего надо?

Виктор несколько секунд внимательно его изучает. За это время выражение милицейского лица меняется в более любезную сторону.

— Вот что, подполковник, — медленно и веско проговаривает Виктор. — У этих людей здесь — презентация назначена. Задолго до всех этих грёбанных дел с этим путчем. Видишь? — вот это немцы, которые привезли сюда шоколад. Для русских детей. А вон — дети из детских домов, которые должны этот шоколад получить. Их много.

А вон — видишь? — люди, которым очень не нравится этот ГКЧП, этот путч, эти танки и вообще всё, что происходит. Их тоже очень много.

А вон подходят корреспонденты. Которые занаряжены снимать презентацию, но с удовольствием снимут и какие-нибудь другие интересные события.

А они будут, если ты меня сейчас не поймёшь.

А вон, оглянись… — подполковник уже послушен и оглядывается. — Кремль. Там сидит ГКЧП и очень не хочет лишних осложнений. Особенно с участием иностранцев и прессы.

Ты всё понял, подполковник?

— Но…

— Нам много места не надо. Ты нам даёшь пятьдесят метров, и никто из этих людей не пойдёт на Красную площадь. Только наши. Гражданских я сам не пущу. Но ты как хочешь, а презентация должна быть. Или будут осложнения. В том числе и у тебя лично. Ты понял?

Милицейский еще несколько секунд оглядывает собравшуюся компанию. Ежу понятно, не хочется ему слушать какого-то там… Противно гордости. Но с другой стороны… Прямо перед ним группа людей разворачивает сиреневое полотнище в надписью 'Milka'. Стоят дети. Нарядные. Чуть подальше — автобус с чем-то ярким, западным во чреве. На нем написано 'Jakobs'.

Война и немцы.

Подполковник возвращает взгляд к глазам Виктора. Пытается найти в них то ли слабину, то ли какую-то дополнительную информацию. Виктор взгляд выдерживает. 'Будет так или никак' — одна из фраз, которыми он нередко выстраивает реальность вокруг себя.

Милиционер улавливает посыл. Парень молод. Но уже видно, что будет не слишком мудро становиться на его пути. Да и ситуация неопределённая. Чёрт его знает, в самом деле, как к возможному международному скандалу отнесутся власти. Те или эти.

К тому же милиция всегда трусит, когда на улицы выливается бунт…

Подполковник отводит глаза, кивает, отходит в сторону и начинает напряжённо переговариваться по рации.

Корреспонденты его фотографируют.

Милиционер заметно нервничает.

Потом кивает в рацию, возвращается к металлическим заграждениям и приказывает солдатам освободить в них проход…

Виктор остаётся рядом с милицейским начальником. Теперь они — союзники. Ему самому не нужно, чтобы важное событие — его событие! — сорвала группка каких-нибудь буйствующих противников ГКЧП. Они с Василием отсеивают посторонних. Да, собственно, он там, на самой презентации и не нужен. Достаточно слышать обрывки из того, что говорит в микрофон старательная телеведущая:

— …Это название немецкого сорта шоколада… Несмотря на путч, на танки, на запреты, сюда, на Красную площадь, пришли немецкие бизнесмены с подарками для детей из русских детских домов. Идёт презентация, организованная представителем русской фирмы 'Александр' Сергеем Будковым…

— Слушай… А что говорят там… У ваших, — тихо спрашивает вдруг подполковник. — Эти, — кивает он на Кремль, — победят?

Виктор смотрит, как на фоне задранных в небо пушечных дул разворачивается белая на сиреневом надпись 'Milka'. И качает головой:

— Нет…

* * *

Как обычно, трель телефона раздалась неожиданно. Точнее, не вовремя. Ещё точнее — она отвлекла от полного сосредоточения.

Между тем, оно очень требовалось. Виктор сидел с главным бухгалтером и просматривал сводку балансов.

Это было священнодействие, акт почти что интимной связи. Светлана являлась не только главным бухгалтером, но и соучредителем их ООО.

Получилось это чуть ли не само собой.

У Серебрякова были когда-то довольно длительные трудности. Как раз после дефолта. Тогда ему пришлось вытаскивать деньги из-под обрушившихся обломков банковской системы, одновременно испытывать нокаутирующие удары со стороны ещё более бурно рушившегося рынка сбыта. А доллар подорожал в четыре раза, и с ним — все те составные части его технологии, расходные материалы, которые необходимо было закупать за границей… А уж как приходилось выворачиваться с украинским Коростеньским заводом — вообще сага для внуков долгими зимними вечерами, когда за стенами избушки гуляет вьюга и в трубе гудит ветер…

Перспектива остаться под конец жизни в простой деревенской избушке и кормиться плодами сада и огорода казалась тогда как никогда реальной.

И надо же, чтобы всё это устроил Серёжка Кириченко, с которым они когда-то познакомились в Сургуте и затем планировали 'замутить' новые бизнесы в Нижнем!

Как это? — 'Боже, какие мы были наивные, как же мы молоды были тогда…'

Конечно, Серебряков ни секундочки не склонялся к иллюзии, будто за дефолтом стоял сам 'киндер-сюрприз'. Он помнил его — умненький, очень толковый мальчик. Очень амбициозный и очень осторожный. Он просто ростом не подходил для задачи обрушения государственных обязательств. Но всё ж тлело в глубине души сожаление. Вот если бы не остались тогда их слова всего лишь словами, а съездил бы он и в самом деле в Нижний. Покрутился там, сладил бы с Серёжкой пару дел… глядишь, хоть бы знал чуток заранее, что грядёт такая катастрофа.

Правда, Серебряков и так чувствовал что-то. Кожей. Месяцев за пять. Ещё до назначения Кириченко премьер-министром. Отчего-то занервничали кое-какие из его партнёров. И просто люди, с которыми соприкасались через бизнес. Никто ничего не знал определённо, никто ничего не говорил. Но что-то такое витало в воздухе…

Серебряков своей интуиции доверять привык. Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, сдал все свои ГКО — он в этой 'пирамиде' тоже поиграл, отчего бы не поиграть, коли государство за ней стоит? Его и без того беспокоила 'горячесть' этих бумаг. Следя за экономическими показателями страны, Виктор чётко видел, что ГКО эти становятся все более 'дутыми', что 'вес' их все менее и менее соответствует их цене. И, принюхавшись к запахам, что витали над рынком, он свои бумаги сбросил. Может, рановато — в апреле: народ ещё немало денег сделал до августа. Но, с другой стороны, ещё больше народу очень многое и потеряло в августе… Как, скажем, Мартынов Алёша. До того непьющий, но встреченный в ресторане Дома журналистов мертвецки пьяным. Запивавшим растворение в недрах судьбы двух с половиной миллионов долларов…