Роман Канушкин - Ночь Стилета - 2

А "Балтику" Вика тоже любит. Отличное пиво. И с удовольствием сейчас бы его выпила, но ведь нет...

Дорожка впереди свернула. Вика достаточно удачно выскакивала на нужную ей улицу. Она весело улыбнулась, посмотрев в ясную синеву неба. А потом зазвонил телефон. Тот самый звонок, разделивший ее жизнь на две части. Те самые последние секунды, когда еще все так хорошо, а потом климпс-климпс и уже все. Твой узор сменился, и все рухнуло. Вика взяла трубку.

- Алло? - Голос прозвучал мягко, приветливо.

- Вика, ты находишься в машине? - Это было сказано без всякого вступления. Но Вика вдруг поняла, что важно совсем другое. Важно, как было сказано.

- Да. Петр, это вы?

- Остановись, пожалуйста.

- Зачем? Петр...

- Сверни на обочину и встань. Пожалуйста, Вика.

Ее сердце вдруг бешено заколотилось. Это был Петр Виноградов, но... что стало с его голосом? Господи, что с его голосом?! Обычно такой веселый голос, обладающий приятным тембром, сейчас стал раздавленным, больным. Вика припарковалась к бордюру.

- Что случилось, Петр?

- Ты остановилась?

- Да. Но что случилось? Что с вашим голосом, Петр?

- Вика, милая... Тебе сейчас понадобится много мужества...

- Что?! - Сердце прыгнуло в ее груди, и что-то поднялось к горлу.

- Только успокойся, родная.

- Я спокойна. Не тяните.

- Это... О-о-х-х... - Глубокий выдох, мгновенная пауза - и потом: Покушение. Твой отец в критическом состоянии... Они выходили из здания...

- Они? Леха?!

- Вика, боюсь, у меня... очень плохие новости. Леха...

- Что?! Ну что?

- Леха... Его больше нет, Вика.

- Как нет?! - выдавила Вика. Звук оказался низким, грудным, посторонним. - Петр, как нет? Ну что ты такое говоришь? Петр, пожалуйста...

- Милая, где ты сейчас находишься?

- Нет, Петр... Ну пожалуйста.

- Вика...

- Нет... Ну как же так... Ну как... Н-е-е-т!

- Милая...

Этого не может быть. Ну не может этого быть! Ну почему...

Она сидела с телефонной трубкой, прижав ее к подбородку и прислонившись к стеклу. Петр что-то говорил в трубке. Она ничего не слышала.

Время остановилось.

* * *

Потом были слезы. Очень много слез. И рыдания. И близкие, прежде всего Андрей, беспокоились за ее состояние. А она говорила над телом мужа:

- Мой красивый! Ну как же ты мог? Как?! Как ты оставил меня одну? Ведь я у тебя одна. Любимый... Мой. Но ведь нет же... Это все неправда... Да? Скажи! Я-не-смо-гу-од-на.

А потом слезы высохли. И время остановилось еще раз.

И тогда Андрей подумал, что все опасения за ее состояние еще только впереди.

Время стало сферой. Калейдоскоп поворачивался. Бессмысленные рисунки создавались вновь и вновь.

Климпс-климпс.

* * *

И сейчас туман стелился над морем. И Вика выплыла из своего полузабытья в свое полусознание вместе с этим воспоминанием. Капельки моря проникли все же в милосердный, забирающий боль туман. Вика плакала. Впервые за несколько месяцев. Впервые с того дня, когда высохли слезы.

- Она плачет, - услышала Вика ровный голос своей сиделки. - Снова пришла в себя.

Во второй раз после того, как Вика выплыла из темноты и из тумана, она открыла глаза и произнесла:

- Что с детьми? Где сейчас мои дети?

* * *

Теперь боль подступала реже. Она существовала. Глухая и притупленная. Но яркие вспышки были, лишь когда Вика пыталась пошевелиться. Ей это не удавалось, но попытки приносили немыслимую боль. Она не знала, что сейчас с ее болезнью. Была автокатастрофа. Она не справилась с управлением автомобилем. Что-то случилось с тормозами. Или что-то сделали с тормозами? У нее не было сил пытаться ответить на этот вопрос. Она выжила. И пока, наверное, этого достаточно.

Эта женщина, ее сиделка...

Теперь паузы между нашествиями тумана, поглощающего боль, стали длиннее. Вика слабым, похожим на безразличный, взглядом пыталась рассмотреть окружающее. Комната оказалась небольшой и светлой. Обоев не было, стены выкрашены в белое. С большим окном, симпатичными занавесками и наружными жалюзи, приспущенными на четверть. В окне не было видно ничего, кроме неба, хотя, возможно, если б ей удалось сменить поле обзора, то картинка открылась бы иная. Однако вряд ли в ближайшее время это удастся сделать, если только ее ложе, к которому она прикована, не передвинут.

Она получает лечение. Капельницы, внутривенное кормление и первое за все время, что она начала осознавать себя, судно.

Она получает лечение - это абсолютно точно. Она находится в какой-то частной клинике - это можно допустить с большой долей вероятности.

Она не видела никого из своих близких. К ней запрещен допуск посетителей? Пока она находится в реанимационном отделении? Что ж, вполне возможно.

Только ответить на эти вопросы что-либо определенное Вика не могла.

Эта женщина, ее сиделка...

Она сказала про автокатастрофу. И еще она сказала, что "было плохо. Сейчас уже все плохое позади".

Впервые с того времени, как Вика выплыла из темноты и из тумана, ее сердце кольнуло неожиданное сомнение: действительно ли все плохое позади?

* * *

Несмотря на то что боль становилась приглушеннее, туман все-таки продолжал стелиться над морем. Более того, Вика вдруг поняла, что появилось новое ощущение: она ждет этого тумана. Этот туман не просто впитывает и уносит боль, он заглушает кричащий в ее голове голос: "Что с детьми? Что сейчас с моими детьми?! Они говорят, что все в порядке. Но почему нет никого, кому бы я смогла поверить, что с ними все в порядке?"

Туман, милосердный туман растворял все вопросы, все звуки, уносил боль. И еще он дарил сны. Про маленького и счастливого краба, нашедшего себе убежище.

* * *

Была автокатастрофа. Но она выжила. Наверное, она находилась в коме или в бессознательном состоянии. Может быть, она бродила по полям, с которых не всегда возвращаются. Она не помнила всего этого. Это было не важно. Действительно значимым являлось лишь одно. Она вернулась. И больше не было пустой сферы, по краям которой существовали бессмысленные кусочки реальности. Туда, где поворачивался калейдоскоп и с хрустальным звоном перебирались стеклянные бусы, упали ее горячие слезы.

Климпс-климпс.

Упали горячие слезы.

Что с моими детьми?

В мире остался этот единственный вопрос. И все остальное теперь будет подчинено лишь ему. Видимо, этот вопрос всегда существовал, всегда жил за этими стеклянными климпс-климпс. Именно этот вопрос был тем единственным живым огонечком, который забрезжил на кладбище бессмысленных осколков. Именно этот вопрос не позволил ей сойти с ума за эти несколько месяцев, когда высохли слезы. Когда не стало Лехи и когда поворачивался калейдоскоп, пока в один из дождливых вечеров она не сумела справиться с управлением автомобилем.

Что-то случилось с тормозами?

Это все не имеет значения.