Астра - Крепитесь, други!

К вечеру они вновь погуляли, и после этого, несмотря на дневной сон, ребенка сморила усталость. Он стал капризничать, не выпуская из рук маленького автобуса, подаренного сегодня бабушкой, в покрасневших глазах появились слезы. Агнесса отнесла сопротивляющегося малыша сначала в ванную комнату, потом в постель. Уложила, укрыла, села рядышком.

— Баю-бай! Спи, глазок, спи, другой.

Мальчик успокоился.

— Мама, — сказал он. — Хочешь, я расскажу тебе сказку?

— Хочу. Сам сочинил?

— Сам. Однажды Утенок и Гусенок забрались в магазин, когда там никого не было. Побросали на пол все пакеты, разбили банки и убежали.

— Ой, как плохо сделали, — удивилась Агнесса.

— Зато интересно. Теперь твоя очередь.

Агнесса задумалась.

— Хочешь про спящую царевну?

— Нет.

— А про лягушку-путешественницу?

— Расскажи про автобус.

— Я не знаю такой сказки!

— А ты придумай!

Агнесса вздохнула, подумала и улыбнулась.

— Слушай. Жил-был на свете Маленький автобус. Вот поехал он по мосту, а мост крах! и провалился. Упал Маленький автобус в реку. А в реке жили крокодилы. Подобрался крокодил и цап его за бок! Зуб у него крах! и сломался. — Ой-ой, — закричал крокодил. — Я думал, он простой, а он железный. Не трогайте его, крокодилы!.. А Маленький автобус — тах-тах-тах — выбрался на берег и покатил домой.

Агнесса поцеловала засыпающего сына и отошла от кроватки.

На вечер у нее было намечено нечто очень важное. Именно сегодня оно должно было получиться, сейчас, в тишине квартиры. Она протерла пол влажной тряпкой, расстелила коврик и села.

Мягко светилась на тумбочке прикрытая абажуром лампа. Поблескивала в полумраке деревянная резьба книжного шкафа, бережно сохраненного с прошлого века. Многоуважаемый шкаф! Это был он. За его стеклами стояли старинные книги с дарственными надписями и пометами на пожелтевших страницах, книги друзей, дальних родственников, цвет русской мысли. Иногда в них встречались засушенные цветы и травы. Конечно, были и современные, и детские книжки. Напротив шкафа отсвечивало старинное зеркало «на семь свечей». Это означало, что при поднесении зажженой свечи в нем отражалось семь языков пламени. Оно было светлым, нисколько не помутневшим, лишь по уголкам, у скосов, разбежались черные паутинки. Сколько прекрасных лиц отразило оно на своем веку! Зеркало имело столик на четырех ножках в виде звериных лапок, покрытых когда-то позолотой. Два пейзажа и автопортрет юной Агнессы украшали стены. Тут же висел на плечиках новый, с иголочки, сарафан с жемчужинами внутри цветочков, которые она вышивала сегодня днем. Агнесса всегда вешала перед собой готовые вещи, чтобы полюбоваться на них и остыть, разлюбить, чтобы и сама работа остыла и не тянулась к ней.

Темой вечера была Валентина.

С некоторых пор Агнессу беспокоила явственная уязвимость ее перед властной хозяйкой «Каскада». Словно бы происходило вторжение в пространства души Агнессы, и она будто отступала все дальше и дальше. Стали задевать и оставлять болезненный след колкие замечания директрисы; раскрытая дверь кабинета, из которой Валентина наблюдала сотрудников, стали действовать на Агнессу, словно поток уничтожающей власти.

С этой несвободой она и решила разобраться сегодня вечером. Кто страдает, тот неправ, то-есть, тот испытывает тайное, темное, подсознательное удоволие от своих мук, с которым и предстояло поработать. Другая сторона пусть работает сама, если готова.

Когда-то давно, на первых курсах училища, ее познакомили с людьми, которые занимались йогой. Это были удивительные занятия. Кроме общеизвестных асан вроде наклона «поцелуй колено» и стойки на голове, исполнялись и другие, которые Учитель считывал, вызывая видимые только ему одному картинки; он и видел, и слышал в пространствах. В тех асанах участвовали сознание, дыхание, работа с болью в мышцах и связках, неизбежной в сложных позах. К последней фазе боль уходила, а исполнитель словно делался невесомым внутри себя. Конечно, это была подготовка к работе «в духе». Главное же место занимали беседы. Учитель, доктор психологических наук, был мужчиной средних лет, с крупной головой, темными, словно пульсирующими, глазами, в которых часто светилось горнее нездешнее выражение. Он обладал способностью летать во времени, оказываясь то в будущем, то в прошлом, и видеть события сразу на множестве уровней. То, чем делился он по возвращении, поражало вселенской связью простого и сложного, непостижимого. До сих пор Агнесса не только не смогла опровергнуть, но открывала глубже и глубже смысл услышанного ею в то время.

Но с самими людьми стали происходить перемены. Кто-то отчаянно возненавидел Учителя всеми силами души и прекратил посещения, другие грозили ему расправой, и слали возмущенные кляузы московским властям, третьи… О, это было что-то! Эти люди пали ниц перед необъятностью этого человека. Неожиданно для него самого в них словно сработало пещерное обожествление «Неизвестной Силы». Страх объял души. Советам его стали следовать с суеверным трепетом, Его советам! Лица многозначительно вытянулись, погас смех, вместе исчезла здоровая веселость и вкус к независимому размышлению. И лишь один-два человека, пользуясь присутствием высочайше-развитого существа, встали на нелегкий путь самоусовершенствования.

Не сразу спохватилась и сама Агнесса. Но едва ощутила тенета зависимости и самоуничижения, принялась вытаскивать себя из них тем же способом, каким работала на занятиях.

Так поступила и сейчас.

— Валентина, — произнесла мысленно, сидя на коврике в восточной позе. — Валентина, Валентина.

«Проблема» пришла сразу, она созрела и просилась на волю. Сильное движение началось в душе, захватило все существо, расширяясь, словно виток урагана. Незримые тиски стиснули тело, душа оказалась в каменной тьме, будто перед несокрушимой скалой.

— Валентина, Валентина… — продолжала Агнесса.

Сквозь напряжение остро проглянуло и стало расти ощущение сущности Валентины, одной, все вобравшей черты, ранящей, словно рваная жесть.

— Валентина, Валентина… — смотрела Агнесса.

Вот забилась-загорелась острейшая точка. Все нападение и присутствие Валентины и все жертвенное отступление Агнессы, словно две половинки, слились в единый вихрь, мучительный, жгучий и блаженный. Разве не так разрешаются противостояния, разве не это происходит в глубинах жизни?

— Валентина, Валентина… — в этот время дыхание мешало «работе», следовало одолевать на полузадохе.

Оно длилось, длилось.

Наконец, к светлеющим окнам, «первым петухам» все прояснилось. Умаляясь до точки, Валентина, пустая, словно рисованный человечек, стала удаляться, меньшеть, пока не пропала из виду. А собственная сущность Агнессы, глубинные основы независимости и самосохранения таинственно и цельно сомкнулись вновь.