Андраш Беркеши - Современный венгерский детектив

— Давид, там у тебя кто-то, есть?

Мотоциклист прибавляет газу, плавно делает поворот. Но приходится тормозить — за поворотом густеют деревья, почти лес.

Ущербная луна по-прежнему висит над дорогой, как серебристо-желтая дыня, но вот на нее наползает огромная лохматая туча и проглатывает в один присест.

Мотоцикл описывает круг — темно, хоть выколи глаза,— и останавливается.

Водитель выключает мотор. Слева и справа по обеим сторонам дороги за деревьями виднеются какие-то постройки, вероятно крестьянские дома.

Мужчина слезает с седла, поднимает защитные очки на лоб. Отряхнув с себя пыль, знаком показывает девушке отойти к кустам. Отойти или спрятаться?

Перед ним обшарпанная дверь. Похоже на магазин, но вывески нет. Дверь заперта, и мотоциклист барабанит в потрескавшиеся доски. За дверью слышится шорох, но никто не появляется. Тогда он идет вокруг дома.

Девушка стоит, скрытая кустом, совсем близко. Только она видит его маневр.

Сдвинув платок с головы на шею, она наблюдает. Вот приоткрылось окно в доме на противоположной стороне. Но оттуда можно увидеть только одинокий мотоцикл, стоящий посредине дороги.

Окно захлопывается. Девушка за кустом продолжает терпеливо наблюдать. Она ждет.

В доме на кухне, на грубо выструганном столе, мигает подслеповатая лампочка. Вокруг язычка пламени танцуют ночные бабочки. Танцуют и падают либо в огонь, либо в тарелку на столе.

На тарелке ломоть сала, возле него разрезанная пополам луковица.

Давид Шайго по-крестьянски, с ножа, ест сало.

— Завтра, значит… в селе престольный праздник. Ну, я им покажу… Покажу.

Шайго пьян в стельку. У него дрожащие руки, блуждающий взор.

Женский голос, старушечий, жалобный, как у больной, спрашивает:

— Давид, там у тебя кто-то есть?

Мотоциклист, наклонившись, тихо шепчет что-то Давиду на ухо.

— Что? Кто? — переспрашивает тот. Гость все так же тихо повторяет.

—Что ей надо? Завтра я приду сам. Опять шепот мотоциклиста. Но можно расслышать слова:

— Приехала просить, чтобы ты не приходил! Ты должен понять, наконец…

Давид Шайго поднимается со стула — в одной руке у него кусок сала, в другой нож с длинным тонким лезвием и деревянной ручкой — и делает несколько нетвердых шагов, продолжая есть.

Мотоциклист поворачивается, выходит из дома и бросает в сторону кустов:

— Сейчас выйдет! Только ты с ним поспокойнее… Мотоциклист переходит дорогу — на обочине она

густо поросла травой, дальше идет полоса песка, потом гравий — и стучится в окно дома напротив.

Ждать приходится долго. Но вот окно, наконец, открывается, и из него высовывается чья-то голова, похоже, женская. Голос подтверждает это.

— Это вы, Геза? Ну и напугали вы меня.

— Я привез ваши деньги Карою, вашему мужу. Не желаю перед ним краснеть.

— Право, не стоило… Ночью, да и Кароя нет дома.

— А я как будто видел его вечером в селе, на главной площади.

— Право же, не стоило себя утруждать из-за этих денег, Геза.

— Чепуха. Тем более мне по дороге. А кроме того, я хочу доказать вашему дорогому Карою, что его жена не зря трудится в кооперативе. Наш трудодень-это верный заработок.

— Все равно он не поверит. Чихать он хотел на мои трудодни, вы же знаете.

— Вы сами виноваты, Бёжике! Почему вы не получили в кассе за август? Или вы думаете, вашему председателю больше делать нечего, как только самолично доставлять

членам кооператива заработанные ими денежки?

Они посмеялись.

— Скажите, Геза, ведь вы знали, что моего мужа сегодня не Судет дома?

Для Бёжике — чего греха таить — приятно произнести эти слова.

— Гм, гм…

— Знали? Точно знали!

Оба помолчали. Тишину разорвала грубая брань — ругался Шайго.

— Геза, вы были там, напротив?

— Был. Он опять пьян.

— К вечеру всегда. Значит, вы пришли от него сюда. Это плохо.

— Почему?

— Карой очень ревнив.

— Он ему скажет?

— Пьяница на все способен.

С той стороны дороги донеслись приглушенные звуки. Там, понизив голос, разговаривали двое.

— Вы приехали не один?

— Да.

Из наступившего молчания можно было понять, что Бёжике разочарована. Даже несмотря на свою непоколебимую верность мужу.

— Бёжике, вы замолчали, будто я вас чем-то обидел.

— Пустяки. Я слушаю, что там делят между собой эти двое.

В самом деле, голоса на другой стороне дороги звучали громче, похоже, началась перебранка. Затем все стихло.

— Геза, послушайте! Там что-то случилось! Несколько мгновений оба прислушивались. Однако какое им дело? Геза решительно прервал это занятие.

— Вы помните, Бёжике?…

— А что я должна помнить, Геза? Я рада, что мне ни о чем не нужно помнить. Карой так ревнив! Я не смею даже вспоминать о чем-то, что было до замужества.

— Такой уж он деспот, ваш Карой?

— Именно. Но и вы тоже… хороши.

— Выходит, я тоже деспот?

— Нет. Только вы почему-то вспомнили меня после того, как от нас ушла жена.

— Гм. Ладно, Бёжике, на днях я загляну сюда, чтобы ни одна душа об этом не знала. Ну, будьте здоровы, спокойной ночи. Запритесь на все замки. Удивляюсь, как это вы не боитесь, Бёжике, одна-одинешенька, на краю света. Запритесь. покрепче,

Геза выжидает, пока запирается окно. Смотрит, не загорится ли свет в комнате у Бёжике. Нет, темно. И тогда только он уходит.

Гона наугад переходит дорогу и направляется к дому, полагая, что найдет собеседников на кухне. Где же еще? Однако кухня пуста. Фитиль в керосиновой лампе прикручен до отказа и чуть теплится, но ночные крылатые твари по-прежнему пикируют на слабый огонек. Нет, это уже больше не веселые бабочки, а червяки с опаленными крыльями, печальные души умерших, кружащиеся около огня.

Геза Гудулич смотрит на беспорядок, царящий на грязном, грубо выструганном столе, едва освещенном керосиновой лампой, и колеблется, заглянуть ли ему в комнату. Дверь в нее из кухни открыта, и чувствуется спертый воздух, идущий оттуда. Надо все же пожелать хозяину дома спокойной ночи.

Тень Гезы, опередив его, легла было к двери — и замерла. Из глубины комнаты прозвучал тихий, похожий на вздох голос женщины, словно пробудившейся от дурного сна:

— Давид, Давид, перестань… Не пей больше!… Оставь на завтра…

Председатель хотел было позвать хозяина и сказать ему, как и положено: «Давид Шайго, до свидания». Но в этот момент в нос ему ударил крепкий запах самогона из стоящей на столе зеленой бутылки, и он подавил в себе это желание. «Ладно,— буркнул он про себя.— Ничего я ему не скажу». Пятясь спиной, чтобы не задеть стол с лампой, он вышел из дома.

Подойдя к кустам возле дороги, Геза остановился, прислушался. Может, он здесь? Затем позвал:

— Давид! Давид Шайго, это ты?

Совсем рядом девичий голос шепотом произнес: