Андраш Беркеши - Современный венгерский детектив

«Милиция. Прошу предъявить документы»,— сказал Шоммер. В первые секунды Эдит подумала, что это была шутка. Шоммер любил пошутить. Хуньор отступил шага на два, и Шоммер вошел в комнату. «Сначала, пожалуй, вы предъявите свои документы»,— сказал Хуньор и посмотрел на Эдит Чаус, словно давая ей понять, что в таких случаях именно так надо поступать и нечего бояться и трусить.

В этот момент Шоммер ударил его по голове домкратом, который прятал в полах пальто. Хуньор вскрикнул, рухнул на пол, сделал несколько слабых движений и затих. Эдит Чаус все еще стояла в пальто и шапке, не успев снять даже перчатки. «Фреди!» — крикнула она, но он, словно не замечая ее, бросился к черному лакированному чемоданчику, лежавшему на кровати, и, не обнаружив в нем денег, стал лихорадочно озираться по сторонам. Увидев, наконец, портфель на стуле, он подбежал к нему. Деньги были в портфеле. Он вытряхнул их и принялся рассовывать пачки по карманам пальто, пиджака и брюк. Потом он взял домкрат, осторожно завернул его в газету, валявшуюся у печки, заглянул в черный чемоданчик, приподнял лежавшую сверху пижаму, повернулся к столу, схватил с него часы и расческу Хуньора, бросил в чемоданчик и только теперь взглянул на Эдит Чаус. «Молчи! Не двигайся и ни к чему не притрагивайся»,— сказал он и обвел комнату глазами. На мгновение стало очень тихо. Да и все это продолжалось несколько минут. По крайней мере, Эдит Чаус так показалось. «Все в порядке,— снова произнес Шоммер,— иди!» Дверь так и осталась открытой, ключ торчал в замке. Шоммер присел рядом с Хуньором, потрогал его за плечо, встал. Оглядываясь, Эдит Чаус шла к двери и видела, как Шоммер закрыл лакированный чемоданчик и снял его с кровати. Потом он вышел, поставил чемоданчик у двери, вернулся, взял лежавшую рядом с керосиновой лампой коробку спичек, зажег спичку и прикрутил фитиль лампы. Когда спичка догорела, он смял ее пальцами и сунул в карман. «Чуть не забыл эту штуку»,— сказал он и принялся шарить в темноте, потом вышел с домкратом в руке, вытащил ключ из замка и закрыл дверь снаружи. «Возьми чемоданчик и пошли»,— сказал Шоммер. Они вышли через верхнюю калитку. «Иди к машине, а я закрою и приду». И только тут Эдит Чаус заговорила. «Я не могу, я боюсь»,— сказала она. Шоммер подбирал ключ из связки, наконец, нашел, закрыл калитку, держа на отлете домкрат. «Идем, быстрее,— сказал он,— только не беги! Дура!» Они подошли к машине, Шоммер, бросил в открытый багажник домкрат, закрыл багажник, взял у Эдит

Чаус чемоданчик и сел за руль. «Садись!» Эдит Чаус села, Шоммер включил мотор, и машиаа двинулась с места. Шоссе было пустынным и безлюдным, лишь у Тёкёля встретилась одна машина. Шоммер свернул к Дунаю, вышел из машины с чемоданчиком, прошелся не.много по берегу, затем размахнулся и изо всей силы швырнул чемоданчик в воду, сел в машину, вывел ее снова на шоссе, и они помчались к Будапешту.

— И вы молча сидели в машине? Ни о чем не говорили всю дорогу? — спросил Еромош с сомнением в голосе.

— Отчего же? Фреди говорил, он говорил все время, не смолкая ни на минуту. Когда мы тронулись, он сказал: «Я думаю, ты отдаешь себе отчет в том, что мы оба попадем на виселицу, если нас схватят. Но не бойся, нас не схватят, если ты будешь делать так, как я тебе екажу. Только бы нам благополучно добраться до дому». — «Зачем ты это сделал, Фреди? — спросила я.— Неужели из-за этих несчастных денег?» — «Тебе будет смешно,— ответил он и

тут же добавил: — Но я сделал это из-за тебя. В первую очередь из-за тебя, а потом уже из-за денег», Меня тогда охватил ужас, и я очень боялась его и, не переставая, плакала. Я не хотела плакать, он даже грозился дать мне пощечину, но я не могла сдержаться. Тогда он ударил меня по лицу, и я постепенно затихла, а он продолжал говорить, опутывая меня словесной паутиной. Оп говорил, что любит меня, не может без меня жить и совершил этот поступок только из-за меня, уверял, что все уляжется и он женится на мне, потому что теперь мы связаны друг с другом на всю жизнь и, даже если один из нас умрет, все равно мы связаны, а реветь поздно — ничего изменить уже нельзя. Если же меня схватят, то и ему несдобровать, а если его арестуют, то и мне тоже. Он говорил и говорил без умолку, будто в хмелю. Таким я его никогда раньше не видела. Не сколько раз он повторил: «Только бы нам благополучно добраться до дому, а там с нами ничего не случится ».Я дрожала от страха, от усталости, я была в отчаянии. А он все говорил и голорил.

— И вам не приходило в голову, что в связи с убийством Хуньора милиция будет вас допрашивать?

— Я только об этом и думала. Схватят меня и повесят, схватят и повесят. Я даже сказала это Фреди. «Дура,— ответил он,— они такие же люди, как ты или я. К тому же

ты будешь говорить им правду. Правду во всем, кроме одной детали. Ты пришла ко мне, спала у меня всю ночь, к Хуньору не ездила. Если мы благополучно доберемся домой, все будет в порядке». Домой мы действительно доехали благополучно, на улице не было ни души. Мы поднялись в квартиру, Фреди надо было снова спуститься, чтобы отвести машину, но у меня началась истерика, я просила его не оставлять меня одну, взять с собой. Он влепил мне пощечину — разве можно сейчас рисковать, когда мы дома и в безопасности?! Так он и ушел, это было в пятом часу, а минут через сорок вернулся. Я сидела, дрожа от холода, и никак не могла согреться. Фреди затащил меня под горячий душ, и я долго стояла, пока наконец не согрелась под струями теплой воды, потом он дал мне кофе.

— В своих первых показаниях вы очень подробно рассказывали о том, что делали в ту ночь у него на квартире. Значит, все это была выдумка?

— Нет, не выдумка. Фреди говорил без умолку. Он сказал, что милиция, вероятно, будет меня допрашивать. Я должна показать, что Хуньор был в магазине, и я обещала приехать к нему, но за мной зашел Фреди, и я провела у него всю ночь. Тогда они будут допрашивать его, и он скажет то же самое. Теперь-то мы знаем наверняка, что нас никто не видел, что мы дома и никуда не выходили всю ночь. «Если меня будут допрашивать,— сказал он,-я подтвержу, что ты спала у меня». Он спросил, помню ли я точно, что мы делали последний раз, когда я спала у него. Я сказала, что помню. «Тогда и рассказывай об этом».

И он заставил меня дважды все повторить. Отдельные детали он просил уточнить, как на допросе. «Мне это тоже нужно,— сказал он,— чтобы не запутаться. Чтобы и я знал, что говорить». Так оно и было. Вы спрашивали, а я отвечала, как мы и договорились с Фреди. Я ничего не выдумывала, только все, о чем я рассказывала, произошло не в ту ночь, а двумя неделями раньше. Фреди еще предупредил, что нас будут допрашивать по одному, что вы будете говорить мне, будто наши показания расходятся, но все равно, даже если меня будут резать на куски, я не должна говорить ничего другого, кроме того, о чем мы договорились. «Если я даже попаду под трамвай или на голову мне свалился с крыши кирпич, если я умру, и меня похоронят в старой Буде, ты и тогда не должна говорить ничего другого, кроме того, о чем мы условились. Я поступлю точно так же, если что-либо случится с тобой. Никто не разлучит нас даже лосле смерти, дорогая. Никто нас не разлучит»,— сказал он и поцеловал меня.