Деон Мейер - Пик Дьявола

Тогда я видела отца в последний раз. Перед уходом он поцеловал меня в щеку — тогда он был ближе всего к своей внучке.

Однажды утром Кэлли услышал, как меня рвет. Он принес мне завтрак на террасу, где я спала, и услышал. Подошел к двери ванной и дождался, пока я выйду. Потом он сказал:

— Да ты в положении, детка! — Когда я не ответила, он спросил: — Что ты собираешься делать?

Я объяснила, что хочу оставить ребенка. Тогда я впервые поняла это сама. Знаю, мое решение очень странное, учитывая Вильюна, отца и все остальное… До тех пор о ребенке знала только я. Мне как-то не верилось… Как будто я жила во сне. Иногда мне казалось: сейчас я проснусь, а ребенок выйдет самостоятельно. Мне не хотелось думать о родах, просто хотелось, чтобы все шло как идет.

Тогда Кэлли спросил, не хочу ли я отдать ребенка на усыновление, и я ответила: не знаю, но объяснила, что в конце месяца уеду в Кейптаун. Поэтому я попросила, чтобы они чаще ставили меня на работу. Он спросил, знаю ли я, что делаю, и я ответила: нет, я не знаю, что я делаю, потому что все это для меня внове.

Они оба проводили меня на вокзал и подарили подарки для ребенка: голубой комбинезончик, ботиночки, бутылочки с сосками, а мне вручили конверт с деньгами — сказали, рождественская премия. А еще они дали мне несколько адресов своих друзей геев в Кейптауне — на тот случай, если мне понадобится помощь.

Всю дорогу до Колесберга я проплакала. Именно тогда Соня в первый раз зашевелилась, как будто хотела сказать: «Хватит, возьми себя в руки, с нами все будет хорошо». Тогда я поняла, что никому ее не отдам.

Гриссел нашел то, что искал, в трех отчетах судмедэкспертов. Он вошел в кабинет Матта Яуберта и стал ждать, пока старший суперинтендент закончит говорить по телефону.

— Результаты вскрытия не исключают ассегая, — говорил в трубку Яуберт, — но им надо провести дополнительные исследования, на которые нужно время. Перезвоните через пару дней. Хорошо. Пожалуйста. Спасибо. До свидания. — Он положил трубку и посмотрел на Гриссела. — Рад, что ты вернулся, Бенни. Как себя чувствуешь?

— До ужаса трезвым. Что там такое насчет ассегая?

— Дело Энвера Дэвидса. Звонили из «Аргуса», задавали массу вопросов. Чувствую, нас ждут крупные неприятности.

Гриссел выложил на стол перед Яубертом отчеты судмедэкспертов и заявил:

— Тот подонок клеит их в «Вулворте». Вечером в пятницу. Раньше я не обращал внимания на одну важную подробность, потому что не знал, что ищу… В общем, судмедэксперты обследовали содержимое мусорных баков у домов всех трех жертв; в двух из них обнаружились пакеты из «Вулворта» и чеки, а в третьем — только чек, но все трое побывали там, в магазине на набережной в пятницу, в те пятницы, когда их убили, где-то между половиной пятого и семью вечера.

Яуберт перечитал отчеты.

— Бенни, этого мало.

— Знаю, Матт, но сегодня утром я еще побеседовал с двумя важными свидетельницами… Узнал много нового! Сдается мне, только старым женатикам, вроде нас с тобой, кажется, будто супермаркет — это такое место, где покупают продукты.

— Объясни! — велел Яуберт, радуясь тому, что в глазах Гриссела загорелся прежний огонек, гадая про себя: надолго ли?

В торговом центре на Черч-стрит Тобела отыскал таксофон, который работал от монет, и в засаленном телефонном справочнике нашел номер психологического факультета Кейптаунского университета. Позвонив, он попросил к телефону профессора Дэвида Аккермана.

— Он на обходе. Что ему передать?

— Я пишу статью о преступлениях против детей. У меня к нему есть несколько вопросов.

— В каком издании вы работаете?

— Я работаю вне штата.

— Профессор Аккерман очень занят…

— Я отниму у него всего несколько минут.

— Я перезвоню вам, сэр.

— Я не всегда бываю на месте… Можно перезвонить завтра?

— С кем я разговариваю?

— Меня зовут Пакамиле, — сказал он. — Пакамиле Нзулувази.

Сначала Кейптаун обошелся с ней сурово.

Во-первых, здесь целыми днями не переставая дул ветер — сильнейший зюйд-ост. Потом в хостеле на Клоф-Нек у нее украли единственный чемодан с вещами — она платила сто рандов за койку в комнате, которую делила с пятью надменными, всем недовольными молодыми туристками из Германии. Съемные квартиры были редкостью и стоили дорого, общественный транспорт ходил редко; ей сложно было разобраться в хитросплетениях маршрутов. Однажды Кристина прошла пешком до самого Си-Пойнта, чтобы взглянуть на сдаваемую квартиру, но оказалось, что ей предлагают настоящую лачугу с выбитыми стеклами и исчерканными граффити стенами.

Она прожила в хостеле две недели, а потом нашла комнату на чердаке в старом жилом доме на Бель-Омбр-стрит в Тамбуре-Клофе. Прежний чердак превратили в маленькое и вполне пригодное для жилья помещение — вдоль одной стены пристроили ванну и туалет, у противоположной — раковину и кухонный шкафчик. Кроме того, в комнатке имелись кровать, стол и старый, расшатанный платяной шкаф. Вторая дверь выходила на крышу, откуда видны были городские кварталы, Столовая гора и океан. Вполне пристойное жилье за шестьсот восемьдесят рандов в месяц. По крайней мере, чисто и аккуратно.

Ее самая главная трудность находилась в ней самой. Кристина очень боялась. Боялась родов, приближавшихся с каждым днем, боялась ухода за новорожденным и связанной с этим ответственности; боялась гнева отца. В конце концов, ей ведь придется сообщить родителям, позвонить или написать домой — она еще не решила, как лучше поступить. Но больше всего ей было страшно оттого, что деньги таяли. Каждый день она проверяла баланс в банкомате и сверяла количество денег со списком необходимых вещей, которые ей скоро понадобятся: кроватка для младенца, одежда, подгузники, бутылочки, детское питание, одеяла, кастрюля, двухконфорочная плитка, кувшин, тарелка, нож, вилка, ложка, чайник, переносной радиоприемник. Список все рос, а денег становилось все меньше. Наконец она устроилась официанткой в большой кофейне на Лонг-стрит. Она работала сверхурочно, пока могла еще прятать растущий живот.

Ее жизнью управляли цифры. Цифры стали манией. Ни о чем другом она просто не могла думать. Шестьсот восемьдесят в месяц — минимум, меньше которого она получить не имела права: надо платить за квартиру. Меньше шестисот восьмидесяти зарабатывать было нельзя. Цифра 680 снилась ей ночами, и Кристина просыпалась в холодном поту. Она открыла для себя блошиный рынок на стадионе «Грин-Пойнт» и научилась бешено торговаться. В магазинах подержанных вещей в Гарденз и на Клоф-стрит она купила кроватку, велосипед и красно-синий ковер. Она вынесла кроватку на крышу и покрасила ее в белый цвет эмалевой краской, не содержащей свинца. Увидев, что краска еще осталась, она покрасила в два слоя и желтовато-зеленый гоночный велосипед с узкими шинами и низким рулем.