Рена Юзбаши - Скинхед

— Ну и на том спасибо — она последний раз окидывает взглядом кухню, выискивая не порядок где, и, успокоившись идеальной чистотой, выключает свет. Мы отправляемся в постель, я в свою, а она к маме на кровать. Ее храп уже слышен и мне, а я еще немного ворочаюсь, отгоняя мысли об институте. Далась моим родичам эта шаражкина контора.

— Ты вокруг посмотри, что творится. Уже шагу ступить невозможно: всюду эти черномазые. Москва черт знает, во что превратилась, я уже не понимаю, где живу в России или в каком-нибудь Чуркестане.

Мы прогуливаемся по Тверской, так пожелала Ира. Она говорит, что если не спускаться в метро и не гулять в центре Москвы, забываешь, что живешь в столице. Потому что наша окраина больше похожа на городок в Подмосковье. Мне же не терпится объяснить ей, что столица меняет свое лицо из-за приезжих. Москва фактически оккупирована. А мы, коренные москвичи, превращаемся в меньшинство. Еще немного и нас рассуют по резервациям. Точь в точь так, как американцы когда-то поступили с аборигенами Америки — индейцами. Я вопросительно поглядываю на нее, стараясь уловить признаки одобрения. Голова у нее должна варить, ее фотка на школьной доске почета с первого класса висит.

— Ты что-то преувеличиваешь. И потом, это же невозможно отгородиться от всего мира. — Она сглатывает слюну, будто ей что-то мешает говорить, и продолжает. — И главное, Москва — столица России, а значит, здесь могут жить все: и татары, и буряты, и якуты. Все они граждане страны. Россияне.

— Ой, Ира, тебе в школе голову этим интернациональном вздором забили. Но ничего, мы с тобой обо всем этом еще не раз поговорим, и ты увидишь, что я прав. Россиянин — это совсем не то, что русский. Ты должна понимать между этими словами разницу. — Она ничего не отвечает, просто молчит. А с другой стороны — что плохого в том, что у нее свой взгляд на жизнь. Будет о чем поспорить. По мне — не спорить бы с нею, а вот так разглядывать ее личико под подающим снегом. Оно сейчас краше обычного…

Как это прекрасно — взять ее за руку, притянуть к себе и слушать ее болтовню о том, что пока не знает куда поступать — ей хочется на международные отношения, а родители настаивают, чтобы она стала врачом.

Хороший, однако, денек. Вот и по дороге в клуб на каждой стене расклеены наши листовки. Причем так, что захочешь — не оторвешь. Сам удостоверился. Когда очередь дойдет до нас, мы тоже не подкачаем! Молодец, Данька, на совесть постарались его ребята. Итак,

«ОБРАЩЕНИЕ ГРАЖДАН К ПРЕЗИДЕНТУ РФ Д.А. МЕДВЕДЕВУ

Уважаемый Дмитрий Анатольевич!

Не первый год как завершилась война в Чечне. Наш президент и Правительство, другие органы власти много сделали для возвращения Чеченской Республики к мирной жизни. Особая роль в этом принадлежит армии, мужественно выполнившей свой долг по восстановлению конституционного порядка на территории Российской Федерации. Поэтому мы хотим обратить Ваше внимание на вопиющую несправедливость, допущенную по отношению к офицерам Сергею Аракчееву и Евгению Худякову. Сергей Аракчеев, командир саперной роты, лейтенант дивизии им. Дзержинского (в/ч 3186,г. Реутов-3) и Евгений Худяков, командир роты разведчиков, лейтенант той же дивизии были дважды оправданы приговорами Северо-Кавказского окружного военного суда на основании вердикта присяжных заседателей по обвинению в убийстве трех жителей Чеченской Республики. Присяжные установили их полную непричастность к этому преступлению.

Для нас, как и для двух коллегий присяжных, невиновность Сергея Аракчеева и Евгения Худякова очевидна — ведь она подтверждается многочисленными доказательствами, среди которых показания почти тридцати свидетелей, приказы, заключения экспертиз и другие документы.

В ходе третьего процесса, проведенного уже без присяжных, одним судьей — и проведенного, на наш взгляд, крайне несправедливо — Сергей Аракчеев был приговорен к 15 годам лишения свободы, а Евгений Худяков — к 17 годам.

Мы считаем, что Верховный суд РФ, отменив оправдательные приговоры Сергею Аракчееву и Евгению Худякову, лишив их права на рассмотрение их дела судом присяжных, допустил в отношении них дискриминацию, фактически поставив военных, честно выполнявших свой долг в Чечне, в положение граждан второго сорта.

Для нас непонятно, почему военные, рисковавшие своей жизнью во имя мира и спокойствия в России, не имеют права на суд присяжных? Чем они хуже других граждан? И какая категория граждан следующей лишится права на суд присяжных?

Мы считаем, что произвольное лишение граждан нашей страны права на суд присяжных, вынесение им после двух оправданий жестокого обвинительного приговора, наносит ущерб престижу государства, авторитету судебной власти и ставит под сомнение принцип верховенства закона, провозглашенный в нашей стране.

Мы убедительно просим Вас принять меры для восстановления конституционных прав Сергея Аракчеева и Евгения Худякова».

Вот бы эту листовку да для полемики с Ирой!

Утро начинается с того, что кто-то долго и упорно трезвонит в дверь. Интересно, кого это нелегкая в такую рань принесла? Сейчас мама доложит, она уже пробирается — сонная — к дверям. Небось, у соседей внизу потекло или управдом объявит о вынужденном отключении отопления. Но трехэтажный мат, ворвавшийся вьюгой в жилище, говорит о совершенно ином, куда более захватывающем сюжете, окончательно лишает меня остатков сна, заставляя подскочить, как наскипидаренного. Как был, в трусах, бросаюсь в прихожую, где натыкаюсь на прислонившегося к шкафу, мужика — помятого, небритого, заполняющего все пространство удушливым запахом перегара и давно немытого тела. Это существо неопределенного возраста и вполне определенного вида — мой отец.

— Сынуля, а я вот к тебе, поздравить с Новым годом, — и он лезет обниматься.

— Какой Новый год? Конец января? Очнись, Олег! — мама сорвалась на крик. — Да что это за наказание такое?!

— Тема, ты видишь, как она со мной разговаривает? Вот, поэтому я и ушел от нее. Вечно орет и истерики закатывает, — и он, пьяно качнувшись, опять валится к стенке.

Мама, в отчаянии заламывая руки, пытается вытолкнуть его за дверь. В ответ сыплются сиплые ругательства и темная, грязная громадина движется на маму. Я кидаюсь загородить ее, и тут он замахивается на меня. Я действую автоматически: нырок в сторону от его хлипкого удара и молниеносный захват. Он продолжает материться, а мне ничего не стоит заломить ему руку еще выше. Можно было бы сдавить его и побольней, но мамка висит уже на мне и умоляет, оставить это вонючее чучело в покое. Я нехотя выпускаю его руку. Он привстает и без особой ненависти, словно бы сам с собой бормочет: