Михаил Литов - Московский гость

- Значит, меня ты предпочел бы этим потерянным рукописям?

- Безусловно! Какие могут быть разговоры!

- Сбегай за водой! - приказала Катюша.

Руслан вскочил на ноги. Бросился исполнять приказ.

Только он пересек тропинку, убегая к средоточиям торговли, как на ней возникли Греховников и его издатель. Толстяк, взрастивший урожай банкнот на удобренной потом и кровью литературных поденщиков почве, приехал в Кормленщиково на собственной машине и был доволен всем на свете, а писателя здорово помяли в рейсовом автобусе, и он громко выражал свое недовольство.

- Что за люди! Толкаются, вопят, гогочут... Можно подумать, что стекаются они не помянуть поэта, а на гульбище. Где их мозги?

- А зачем им мозги? - возразил Лев Исаевич, самодовольно ухмыляясь. У них есть книжки, которые я издаю.

- Послушайте, когда-нибудь я вас убью за такие слова! - вспылил Греховников. - Вы не имеете права!

Он повернул к Плинтусу бледное, больное лицо и, не останавливаясь, ожесточенно выбросил перед собой сжатые кулаки.

- Не имею права? - истерически завопил Плинтус. - Именно я? Объясните получше, Питирим Николаевич, почему это вы именно меня считаете лишенным права на такие рассуждения?

- Вы отравляете души людей, так по крайней мере не кичитесь этим!

У Питирима Николаевича были еще мысли относительно предполагаемого им бесправия Плинтуса в некоторых вопросах, однако он не высказал их, ставшим от душевного смятения необыкновенно зорким глазом высмотрев белевшие в тени деревьев женские ноги. Ему не надо было объяснять, кому эти ноги принадлежат, он узнал бы их среди тысяч других. Писатель едва не задохнулся от счастливого волнения. После злополучного ужина в особняке на Кузнечной он осаждал вдову телефонными звонками, умоляя о встрече, но она каждый раз отказывала ему, ссылаясь на занятость. А теперь она лежала под деревом, и не было преград на пути к ней.

- Я пойду к ней, а вы идите своим путем, - сказал Питирим Николаевич своему спутнику.

- К ней? К кому? - Плинтус с любопытством завертел головой. - Кого вы себе присмотрели? - спросил он с намеком на сладострастие и снизу вверх сильно провел ладонью по своему невиданному брюху, как бы пытаясь придать ему более аккуратный вид.

- Проваливайте! - сказал Греховников угрюмо.

Еще свежи были в памяти Плинтуса пережитые в обществе писателя страхи, и он, сообразив, что в том снова забурлила злоба, поспешил убраться прочь. А Греховников зашуршал в траве, приближаясь к отдыхающей вдове.

- Катя... - позвал он.

Ознобкина приподнялась на локтях и пасмурно посмотрела на него. Перед ней стоял издерганный, взвинченный, недужный человек в разорванной на плече по шву и с оторванными пуговицами рубахе. Ничего не сказав, она откинула голову и снова уставилась в высокое небо.

- Катя, я звонил вам... - зачастил Питирим Николаевич, - звонил... я искал встречи с вами... нам нужно поговорить...

- Говорите скорее, а то я послала своего мальчика за водичкой, он сейчас вернется и прогонит вас.

- Какой мальчик! Какой мальчик прогонит меня? - крикнул Греховников, и его впалая грудь заходила ходуном, скудно играя мускулами. - Вы шутите? Вы совсем меня не уважаете? Но почему? Я же бывал у вас в гостях и мы отлично проводили время. Все это время я думал о вас... ну, после того, что мы пережили... Неужели вы не чувствуете, что такое моя жизнь? Катя, сядьте, прошу вас, смотрите на меня!

- А вы собираетесь не только рассказывать о своей жизни, но и показывать живые картины?

Женщина глухо засмеялась. Однако она села, обхватив колени руками и устремив насмешливый взгляд на Греховникова.

- Может, и показывать, может быть, - пробормотал он. - Я сейчас шел с Плинтусом, и он смеялся над людьми, высокомерно отзывался о них... Я чуть не убил подлеца, я и пригрозил ему... Но завтра я снова стану работать на него, разбазаривать свой талант... И все из-за денег! Мне же надо кормить старую мать и дурака брата, этого гада! Я пытался найти понимание в Москве, но и там ничего не вышло. Мне сказали, что мои романы устарели, не годятся для нового времени. Это новое время? Я писал их в муках... и складывал в стол, надеясь на лучшие времена. Но для меня время, похоже, остановилось, мне постоянно не везет, я неудачник. А в нашу последнюю встречу, Катя, еще до того, как явилась Кики Морова и принялась за свои штуки, я увидел вас словно в бинокль и вдруг понял, что люблю. Меня точно обожгло... Это случилось внезапно, но навсегда. Все эти дни и ночи я бредил вами...

- То-то я вижу, что вы как будто не в себе, - перебила вдова Ознобкина. - Какой-то вы воспаленный... Вы и сейчас бредите. Разве я могу любить вас? Не бредить - в любви и всем прочем - главное для меня. Я не люблю сумасшедших. Я могу любить лишь сознательно, без экзальтации и преувеличений. Что такое? Почему вы скуксились, скривились, как от зубной боли? Я кажусь вам жестокой?

- Нет, продолжайте...

- Я начинаю любить человека лишь убедившись, что он стоит моей любви. Это так естественно. И вам не должно казаться, что я слишком много об себе понимаю. Я, может, не совсем точно выразилась, конечно, дело не в том, достоин ли человек моей любви, а в том, хочу ли я его любить. Но это всегда нужно прежде рассудить и я всегда так делаю. Вы можете счесть это глупостью и даже чем-то отвратительным, но я считаю, что это разумно и даже трогательно. Я же одинокая женщина, и меня всякий в силах обидеть. Поэтому мне никак нельзя без рассуждения, и только после него я не шутя упиваюсь чувствами. Я страстная женщина. Не верите? Так вот, я клоню к тому, что между нами роман невозможен.

Пока вдова говорила, писатель все шире пускался в некое подобие пляски. Катюша потому и не решалась умолкнуть, что не знала, к каким неожиданностям может привести танцевальный задор собеседника, и на какое-то мгновение поверила, что лишь колдовство ее слов удерживает того от более диких форм самовыражения. А Греховников выражал протест. Он топал ногами в землю и сотрясал кулаками над своей узкой, как гусиное перо, головой, а в его тощей груди раздавался протяжный скрип и кашель. Он не осуждал Катюшу за то, что она имеет привычку рассуждать о человеке, на которого положила глаз, мысленно и с великой придирчивостью оценивает достоинства и недостатки потенциальных избранников сердца. Питирим Николаевич протестовал лишь против того, чтобы она ему выносила отрицательную оценку, фактически смертельный приговор, и если не словами, так танцем он говорил, что она должна пересмотреть свое мнение о нем, потому что он совершенно не заслуживает того отношения, которое она почему-то, не иначе как по недоразумению, взяла на вооружение. Пусть присмотрится к нему, пусть оценит его действительно по заслугам, пусть поймет, что другого такого человека, столько же достойного ее, как достоин он, Питирим Николаевич, она никогда и нигде не найдет.