Михаил Литов - Московский гость

- Ты мой конь! Мое маленькое пони! Мой конек-горбунок!

Ударами внушительных каблуков в тощий зад всадница подбадривала своего одра, а Питирим Николаевич стоял наверху за деревом и, хмурясь, отчаянно сжимая кулаки, наблюдал эту сцену, разыгравшуюся на берегу пленительного ручейка.

Савраска, скоро расточив все силы без остатка, распластался на земле. Вокруг его носа, зарывшегося в траву, сновали насекомые. Он не мог пошевелиться, поскольку Катюша продолжала сидеть на его спине. Она дергала его за волосы, понукая к новым лошадиным потугам, и ее тяжесть возрастала с каждым мгновением. Руслан услышал ее воркующий голос.

- Ты будешь меня слушаться? - спросила вдова. - Слушаться во всем?

- Буду. Еще бы! Я слушаюсь тебя с самого начала.

- Это правда?

- Правда. Только дай мне вздохнуть посвободнее, воздуха не хватает... Привстань...

- Я отпущу тебя, если ты поклянешься, что отныне будешь исполнять любое мое желание.

- Я и раньше так поступал...

- А теперь будет иначе, немножко иначе... несколько изменится характер самих приказов. Может быть, они покажутся тебе даже мрачными, как бы бесчеловечными... но ты все равно должен их выполнять, понимаешь?

- Но что я должен делать? - вскрикнул Руслан с тревогой.

- Я скажу... В свое время. Допустим, я велю тебе поцеловать жирную грязную свинью в пятачок, что ты на это ответишь, мой нежный мальчуган? А если я прикажу убить человека, не человека даже... а живое существо, но особое живое существо, с необыкновенными задатками, ты сделаешь это? - да! ты сделаешь!

Катюша зашевелилась, но только для того, чтобы встать коленями на спину своего дружка. Руслан застонал под их каменной мощью.

- Покорись! - крикнула вдова.

У Руслана сперло дыхание, и он не мог выговорить ни слова. Катюша полагала, кажется, что в парне заговорила гордыня, нечто такое, с чем ей еще предстоит изрядно повозиться, зато Греховников уловил в Руслане всего лишь полузадушенного цыпленка. Ему стало жаль это несчастное, лишенное разума и воли создание, и он с затаенным негодованием прошептал:

- Он покорился, оставь его...

Шепот полетел на берег ручейка, слегка коснулся слуха вдовы, и она тревожно огляделась. На мгновение ее взгляд пересекся со взглядом писателя, но если для него это стало обдающей жаром, сумасшедшей, исполненной страсти, любви и предвкушения смерти явью, то для нее осталось тайной, просто невыявленной абстракцией, поскольку она так и не различила Питирима Николаевича в гуще деревьев.

10.МЫ ВЫШЛИ ИЗ ШИНЕЛИ ФАТАЛИСТА

Образумилов с Членовым, соблюдая определенную таинственность, доставили Леонида Егоровича в Кормленщиково и поместили в заблаговременно снятом номере, чтобы он мог отдохнуть перед выступлением. Сами же они отправились побродить по поселку, освоиться с территорией, присмотреться к съехавшимся на торжества людям и прислушаться к их настроениям. Издали доносился стук молотков: это рабочие заканчивали возведение трибуны, на которую и предстояло взойти Леониду Егоровичу. Вскоре к партийцам, которые шли важно, заложив руки за спину и озирая окрестности с особой пристальностью, присоединился банкир и владелец магазина эротических принадлежностей Иволгин.

Когда они более или менее случайно ступили на дорогу, ведущую к Воскресенскому храму и могиле поэта, Иволгин с высоты своего большого роста окинул внимательным взглядом торговцев, здесь действовавших с фантастической, неотразимой назойливостью, расправил плечи и сурово объявил:

- Скоро будем брать власть. У этих спекулянтов и трутней нет никакого будущего!

В беловодской партийной ячейке Иволгина любили за его склонность резать правду-матку и, как он сам говорил, своевременно брать быка за рога. Его политическая активность то и дело перетекала в радикализм, по крайней мере на словах. Это был крепко сбитый мужик с веснущатым широким и открытым лицом, с которого не сходила добродушная улыбка, - о таких лицах в более или менее уютные, благополучные времена говорят, что они "хорошие". Может быть, потому, что у него было хорошее лицо, Иволгин и социализм проповедовал выдающийся и многообещающий, "с человеческим лицом", как его окрестили достойные высшей похвалы теоретики, хотя не скрывал, что торгашей и трутней придется убирать с пути к этому социализму без всякой жалости и с немалым пролитием крови.

Членов в партии именно с Иволгиным более всего и сблизился, пожалуй, после того, как в писательском объединении его насильственно освободили от всяких доходных нагрузок и за ним прочно утвердилась слава бездарного писаки, для Членова только Иволгин и остался единственным другом и опорой. Начинал Иволгин с того, что подвизался в партийной философии, но едва наступила смута, тотчас переквалифицировался в финансиста. Он больше не пережевывал марксистские догмы, зато с безусловной искренностью заявлял о своей извечной готовности "взяться за революционную практику по первому зову". Капиталистические успехи Иволгина не стали камнем преткновения в его дружбе с Членовым, однако неизбывно подкармливали социальное изумление последнего. Разве Иволгин, предвещающий скорый крах новому строю и горячо желающий стать могильщиком нуворишей, сам не является торгашом и трутнем? Это он-то, банкир и продавец презервативов, искусственных членов и плеток для истязания мазохистов? Нет, не понимал прямолинейный Членов, что его друг, имея в социальной среде как бы двойное гражданство, именно в силу этого чувствует себя в своей тарелке, превосходным парнем, у которого разные противоречивые наклонности души после долгой борьбы наконец достигли единства.

- Когда я вижу рожи этих людей, нагло пытающихся всучить нам товар далеко не лучшего качества, да еще по непомерно раздутой цене, - беззаботно развивал свою мысль Иволгин, - я понимаю, что мое праведное негодование не вмещается ни в классические каноны, ни в какую-то там общественнополитическую формацию, ни в перевернутого с головы на ноги Гегеля и, прогулочный трибун перевел дух и тут же, пока его не прервали, продолжил свой словно бескрайний период, - что от всего марксистского наследства, а также от сочинений Ленина и иже с ним, для нас не утратила актуальность только одна фраза: булыжник - оружие пролетариата. У тебя что-то унылый вид, Орестушка, - со смехом перекинулся он вдруг на Членова. - Не грусти, товарищ. Верь! И запасайся булыжниками.

Членов хотел было возобновить давний спор, напомнив Иволгину, что жирует тот исключительно за счет украденных у народа денег, которыми, кстати сказать, делится с партией без достаточной щедрости. Но в этот момент их догнал молодой человек весьма внушительных габаритов, в белой рубахе и черных брюках, с отменно повязанным галстуком кремового цвета.