Михаил Литов - Московский гость

- Боюсь, Дубыня, этот Иволгин не нравится мне гораздо больше, чем я о том сказал...

Высокий, таинственного вида человек словно из-под земли возник в палатке, вслушиваясь в звуки хозяйского голоса. Да, можно было подумать, что этот Дубыня прошел сквозь прочную ткань походного жилья своего хозяина или даже соткался непосредственно из воздуха. Затейщиков смотрел прямо перед собой, но знал, что его внимательно слушают.

- Исполняй, Дубыня, - сказал он проникновенно. - Но не здесь. Не надо портить людям праздник.

Исполин исчез так же неожиданно и загадочно, как появился.

Ни секунды не сомневался Иволгин, что за грозным предупреждением, прозвучавшим в словах Германа Федоровича, последуют действия. И еще какие действия! Стоит ему чуточку замешкаться с возвращением долга, и он окажется в морге - если будет что туда отвозить - а его банк перейдет к ставленнику Затейщикова, человеку куда более сговорчивому и услужливому.

И Иволгин был человеком сговорчивым. Только очень уж ему не хотелось переводить деньги со своего счета на счет Германа Федоровича. Да и сказал тот, что не возьмет. А если не возьмет деньги, что же потребует взамен? Душу? Жизнь?

Еще недавно, узнав о возвращении Кащея, Иволгин цеплялся за надежду, что укроется от опасности за широкой спиной народа, проникнутого крестьянским сердоболием и пролетарским чувством солидарности. Эта обобщенная спина имела в его представлении четкое сходство со спиной Леонида Егоровича. Широк, невероятно широк стал теперь вождь, но ничего народного в его телосложении Иволгин больше не находил.

Оставалось уносить ноги. Спасать свою шкуру.

Убежит Иволгин за границу. Но не сразу. Сначала заляжет на дно, перекантуется в глухих лесах. О домишке, что он приобрел на всякий случай в глухой тверской деревне, никто не ведает...

Он обведет вокруг пальца Германа Федоровича с его империалистическими проектами захвата власти в Беловодске, а может, и во всей стране. До его денег этой омерзительной акуле не добраться.

Между тем Иволгин был так напуган, что после разговора с Германом Федоровичем побежал по лесу, не сознавая, что за ним по пятам следует Членов. А тот уже не помнил о нанесенных ему обидах, о том, что Затейщиков грубо велел ему заткнуться, а Иволгин назвал его ослом. Он весь был в заботе, как бы из своего весьма размазанного, по бездарности, чахлого писательства выскочить прямиком на твердую и четкую гражданскую позицию. С возмущением, ни на миг не покидавшим его, он восклицал:

- Нет, каков гусь! Думает прибрать к рукам Кормленщиково! И он посмел рассказать о своем гнусном замысле мне, писателю, человеку, для которого все, что связано с литературой, свято, авторитетно, непререкаемо! Этого нельзя так оставить!

Иволгин не слушал. Вытаращив глаза и выдвинув вперед сжатые кулаки, он несся в закрытую для Членова даль. Поняв это, писатель отстал от приятеля и скоро потерял его из виду. Ему представилось, что он попал в заколдованный лес, откуда ведет только одна дорога - дорога возвращения к шатру Затейщикова. Он почувствовал себя былинным героем, которому предстоит сразиться с драконом.

Через минуту он снова поднимался на холм, к шатру. Кащей сидел на прежнем месте, потягивая вино из бокала, и лениво следил за приближающимся писателем. Членов сел за столик и посмотрел на перстни дельца из-под приставленной козырьком ко лбу ладони, словно ослепленный их блеском.

- Целое состояние, - мягко и доверительно сообщил Затейщиков.

- Недавно, в одну из ночей, - начал писатель размеренно, как бы с расчетом на эпичность, - мне довелось убегать от змеи, да, было дело.

- Да что вы! - округлил глаза толстосум. - Прямо-таки от змеи? Натюрлих?

- Змея эта, скажу вам, возникла в зале ресторана, где собирается наш брат писатель, а может, и в недрах самой писательской организации, не знаю... Гад, что-то символизирующий, но по своему составу отнюдь не символический. А что, - внезапно повысил голос Членов, - символизируете вы, многоголовая гидра? Алчность? Жажду наживы? Однообразно все это, Герман Федорович, даже скучно. Но я готов с вами сразиться. Не знаю, сумею ли срубить все ваши головы...

- Что вы такое несете, человече? - перебил Затейщиков, потеряв терпение. - Какого черта?

Членов немного смешался.

- Если подражать образцам телеграфного стиля и отойти от чрезмерной образности, так вот... - сказал он, от потерянности и мимолетного расстройства ума пронзительно усмехаясь. - Руки прочь от Кормленщиково!

- Слушай, ты... как тебя? - Герман Федорович медленно поднялся на ноги.

- Органов Арест Палкович, - составил неуклюжий каламбур один из телохранителей.

Писатель поджал губы.

- Нет, я Членов, - сказал он. - Членов Орест Павлович.

- А отныне будешь Органовым, - возразил Кащей.

Писатель, предполагая, что сражение вступает в решающую фазу, поднялся тоже. Он открыл рот, желая объявить, что был и остается Членовым и игры, которая эта свора мошенников затеяла вокруг его фамилии, ровным счетом ничего в его жизни не меняют. Затейщиков взял его за плечи, повернул спиной к себе и с силой поддал коленкой в писательский зад. Вот оно! - мелькнуло в голове Членова. - Я ждал! Я знал, что это в конце концов произойдет! Должно было произойти! Такие времена!

- Доброго пинка я ему дал, - похвалил себя Кащей. Его прихвостни подобострастно закивали.

Членов скатился к подножию холма. Земля горела под ним. Он встал и измученно, сквозь муть, заливавшую глаза, посмотрел на то место, где оставил Германа Федоровича. На вершине угрюмой ратью выстроились телохранители баловня судьбы, и солнце огненно играло в их волосах. Орест Павлович вздохнул и неловко переставляя ноги побрел прочь.

-----------

Леонид Егорович лежал на кровати в гостиничном номере, истерзанный волей партии. Слишком многого требовала ячейка от него, человека, который желал одного - отдыха, мечтал лишь о том, чтобы никто не врывался в его сны, не тормошил, не заставлял сползать с постели и подвергаться всяким унизительным процедурам.

Но сны были беспокойными и больше походили на кошмары. Он увидел себя разбито покоящимся темной ночью на дне какой-то глубокой и тесной впадины, а над ним сидела на отливающем серым металлическим блеском камне Кики Морова в шлеме и легкой кольчужке, которая скорее искушения ради, чем по ратной надобности прикрывала ее грудь. Кудесница смеялась и болтала в воздухе голыми ногами, и от этого над Леонидом Егоровичем страшно проносились острейшие ножи, прикрепленные к подошвам Кики Моровой на манер коньков. Они как будто вырастали из тех подошв. Вот они уже и впились в его одежду, только клочья полетели, а ведь это была казенная одежда, сшитая партией специально для того, чтобы он, Леонид Егорович, явился народу достойным образом, не шутя...