Фридрих Незнанский - Ящик Пандоры

Павел Петрович стал издавать застревающие в горле хрюкающие звуки — заплакал. Турецкий дал отчиму проплакаться, просморкаться в благоухающее махровое полотенце и сказал:

— Я сейчас принесу нам чего-нибудь выпить. Понемножку...

Теперь Сатин отвечал на осторожно задаваемые Турецким вопросы. Что произошло в воскресенье? Пришли вечером на дачу двое незнакомых: один высокий, лет сорока или около того, чернявый, крупный, ручищи — во, второй — росточком не вышел, волосы цвета шатен, нос острый, вроде заискивал перед чернявым. Как одеты — ничего примечательного, да честно говоря, не особенно присматривался. Сказали — от Бардина, хозяин вызывает на встречу. Показали фирменный бланк с подписью. Ну, перед Бардиным он чист, ехать так ехать. Спросил их — куда едем-то. Сказали — в клуб. Зачем это Бардин назначает встречу в клубе, заподозрил недоброе Сатин, он чистоплюй, такими делами не занимается. Что за «клуб»? А это тайное место, никто не знает, где оно, но наслышаны о нем многие, особенно дельцы, оперирующие семизначными цифрами. Сердце защемило от страха, от предчувствия, ему уже приходили подметные письма от неизвестных лиц, требовали, чтоб размудохался с Бардиным, а он с ним повязан крепко...

Турецкий решил не упустить момент:

— А какая была раньше фамилия у Бардина?

— А хер его знает...

— А вот эта игрушка тебе знакома?

Турецкий вытащил из кармана фотографию.

— Вот какие дела, Сашка. Этому ожерелью цена была тысяч триста, а теперь миллиона три. Дай-ка еще раз... Смотри, Сашка у тебя на фотке листочек обломанный. Значит, фотка была сделана с другой игрушки. На бардинском все в порядке.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Потому что передавали ее Владику через меня.

— От кого?

— От одного знакомого ювелира. Но фамилию его я тебе никак назвать не могу. Хотя место изготовления укажу с готовностью. Никаких секретов. Это московская ювелирная фабрика. Там лучшие мастера собраны. По иностранным лекалам шлепают драгоценные штучки для нашего царского двора. Раньше для членов Политбюро, ныне для президентского совета. И нашему брату кое-что перепадает. Вот если эту банду возьмем, то есть, если вы ее возьмете, подробнее поведаю...

— Возьмем, возьмем. Паша. И тем быстрее, чем больше ты мне обо всем этом деле расскажешь. А пока на этом мы разговор об ожерелье закончим. Сейчас важно другое... Значит, Бардин назначил встречу в «клубе»...

— Да, назначил. Так вот. Посадили они меня в машину, запихнули, можно сказать. Один сел за руль, второй — повыше который — рядом со мной на заднем сиденье. Давай, говорит, гони прямо в клуб. Глаза мне завязали. Ехали часа полтора. Остановились. Так с завязанными глазами проводили на второй этаж. Там повязку с глаз сняли, тот, кто поменьше ростом, ушел. Комната такая странная, вроде недостроенное помещение. И тут, Сашка, я чуть со страху не помер: сидит передо мной на стуле — знаешь, кто? — Лёнчик!

— Вот оно что! — сказал Турецкий, хотя до этой минуты ни о каком Ленчике не слышал.

— Я понял — мне каюк. А он так ласково шепчет? «Забыл ты, Паша, клятву?». Какую еще «клятву», говорю, чего тебе от меня надо? «А вот эту»,— говорит и включает магнитофон. А там мой голос, узнать трудно, но я знаю, это я говорил Катьке Большой, клялся в верности. Прослушал я это все, а Лёнчик говорит: «Вот видишь, Павел, за предательство — смерть!». Кого это я предал, спрашиваю, а сам понимаю, что бумажку-то от Бардина они сфальшивили, теперь я должен работать на них... На кого «них»? А вот на Ленчика с компанией, он при Катьке ее делами заправлял, а теперь весь левый бизнес прибирает к рукам. Я ему — отстаньте, мол, мне на пенсию пора. А сам думаю — как же это я Владика-то обойду? У того пацаны почище Ленчика — молодые, мастера спорта. И тут, Сашка, кто-то ка-ак заорет в соседней комнате, да жутко так, как волк подстреленный. Лёнчик командует высокому — иди, мол, утихомирь публику, разгулялись больно. Тот дверь открыл, оттуда и вправду женские голоса доносятся, вроде гулянка идет. Ну, Лёнчик со мной беседу продолжает, я, конечно, соглашаюсь с ним, а что делать? И тут слышу где-то телефон звонит. Лёнчик на часы глянул, говорит — посиди, мол, я сейчас. И вот тут, Сашка, дурак я старый, любопытство меня разобрало — что это там в соседней комнате происходит? Я тихонько приоткрыл дверь, а там...

Сатин снова закрыл ладонями лицо и снова стал всхлипывать.

— Паша, ты не волнуйся, нам нельзя терять времени. Возьми себя в руки. На вот, выпей глоток...

Сатин трясущейся рукой взял фужер, но пить не стал и заговорил быстро, как будто боялся, что не хватит духу на долгий разговор:

— А там этот здоровый, что меня привез, заливает в полую бетонную плиту бетон. А в плите, как в корыте, лежит человек, изуродованный, но еще живой, рот так страшно шевелится. А в углу телевизор, там бабы голые прыгают. В комнате еще кто-то был, но я не рассмотрел, я от страха совсем охреновел, Сашка, но дверь тихонько прикрыл и сел обратно на стул. Тут Лёнчик вернулся, говорит что-то, а я не соображаю ничего, головой киваю, ладно, мол, договоримся. Потом он меня по плечу ударил, по-дружески как бы, говорит — сейчас отвезем тебя домой. А мне в туалет до зарезу, надо, медвежья болезнь одолела. Лёнчик говорит: «Иди, Паша, просрись на дорогу». Вывел меня в коридор, встал у двери в уборную. И тут, Сашка, мне ангел привиделся. Ты вот смеешься...

— Да вовсе я не смеюсь. В такой ситуации черти должны мерещиться, а не ангелы.

— Вот слушай. Там в уборной окно с забеленным стеклом, а в краске дырочка отколуплена. Стал я штаны натягивать, думаю, дай гляну — может, чего увижу. А чего видеть, когда ночь на дворе крутая. Ну, смотрю. А там в дырке — свет необыкновенный, голубой, и ангел стоит, голову долу опустил, ручки на груди сложены. А за ним дворец сверкает, красоты необыкновенной. Это, Сашка, мне знамение такое вышло, помру я скоро...

— Это было в ночь под воскресенье?

— Вот именно. Все видения исполняются, если их под воскресенье увидеть... А Лёнчик уже в дверь барабанит, заволновался... Как они обратно меня довезли, не помню. Глаза снова завязали, выкинули — прямо на шоссе, километра за полтора от дома.

Сатин допил из фужера, снова стал всхлипывать, а Турецкий старался припомнить, что происходило в ночь под воскресенье: Ника с Кешей уехали к Чудновой во второй половине, дня, потом несколько раз звонил Грязнов из неисправных телефонов-автоматов. Последний раз позвонил ночью. Турецкий после этого звонка не мог долго заснуть, да еще луна светила в окно, он встал с постели — опустить штору,— Москва-река разливалась серебром от лунного света, и все было им окрашено в неясный голубой цвет...

Турецкий посмотрел на часы: одиннадцать.