Владимир Гоник - Преисподняя

Он недоверчиво поморгал, не смеется ли она, но понял, что это правда, и захохотал. Дочки растерянно глазели на него, они редко видели отца веселым, но он смеялся от души, и они сами охотно развеселились, хотя не понимали причины веселья.

— Смейся, смейся — улыбалась жена. — Попьешь пустой чай, будет не до смеха.

— Не могу, не могу!.. — мотал головой Першин, всхлипывая и сморкаясь. — А маршировать строем не надо?!

Успокоившись, он ссадил дочерей с колен и поднялся:

— Пойду на собеседование, — объявил он жене и увидел в ее лице озабоченность.

— Ты там не очень, не разоряйся, — предостерегла она, а он не мог удержаться, и пока он спускался в лифте, на его лице блуждала улыбка.

В подвале было полно людей, под низким потолком висел сдавленный гомон, все дожидались очереди: людей по одному вызывали за обитую старой жестью дверь, где заседала тройка.

Першин, не раздумывая, распахнул дверь настежь и оставил открытой, чтобы все слышали и могли видеть. За дверью Андрей обнаружил трех стариков, которые сидели под портретом Ленина за столом, покрытым красным сукном. Сукно было сильно побито молью и потерто изрядно, Першин почувствовал запах нафталина, видно, сукно долго хранили в шкафу или в сундуке.

Посреди комнаты с ноги на ногу переминалась женщина, которая проходила собеседование и, вероятно, ломала голову над ответом. За маленьким столиком в стороне сидела морщинистая старушка-секретарь в красной косынке, повязанной революционным узлом на затылке и писала в толстой амбарной книге, вела протокол.

— Это вы домком? — громогласно спросил с порога Першин, и гомон за дверью стих, все уставились в спину пришельцу.

— А вы кто? — поинтересовался старик в белой под горло рубахе без галстука, застегнутой на все пуговицы. Он был явно раздосадован, что их перебили на полуслове. — Жилец?

— Жилец, жилец, — успокоил его Першин. — Все мы жильцы на этом свете.

— А почему врываетесь? — нахмурился другой старик в старом френче с накладными карманами на груди. — Здесь люди работают.

Третий старик лишь прищурился и молча, неодобрительно смотрел сквозь круглые железные очки, взгляд его ничего хорошего не сулил.

— Талоны на сахар здесь выдают? — простодушно улыбнулся Першин, сдерживаясь, чтобы не выкинуть что-нибудь раньше времени.

— В очередь! В очередь! Он без очереди! Без очереди он! — загомонила, запричитала, захлопотала позади толпа и ходуном заходила от волнения.

— Талоны выдают только тем, кто сделал социалистический выбор, объявил старик в белой под горло рубахе, похожий на сознательного рабочего. — Враждебным элементам — никаких талонов!

— Ах, так… — понимающе покивал Першин. — Социалистический выбор… А социализм — это, конечно, учет, как сказал Ильич? — Першин указал рукой на портрет.

— Верно, — решительно и строго подтвердили все трое, и даже старушка-секретарь кивнула в знак согласия.

Першин вошел в комнату и деловито походил из угла в угол, обозревая скудную мебель, как хозяйственный старшина в казарме. — Что ж, обстановка у вас, я смотрю, революционная, ничего лишнего, — одобрил он, прохаживаясь на глазах у толпы, которая пялилась сквозь распахнутые двери. — Все строго, честно, справедливо, так?

И на этот раз они подтвердили единодушно, однако Першин не спешил.

— Как я понимаю, социализм — это распределение, — задумчиво произнес он, словно никогда не знал и вдруг додумался, прозрел.

— Правильно, так учит наука политэкономия, — вставил старик в зорких народовольческих очках, вероятно, идеолог, Першин глянул на него с признательностью — спасибо, мол, ценю.

— Наука! — Першин назидательно поднял указательный палец, как бы привлекая общее внимание к своим раздумьям.

Старики внушительно и строго, плечо к плечу сидели за столом, покрытым красным сукном, и были похожи на скульптурную группу. Они были преисполнены важности своего дела и надувались от собственной значительности и от сознания исторического момента; без смеха на них нельзя было смотреть, но Першин старался не подавать вида.

— Итак, социализм — это распределение! — объявил он громко и торжественно, потом вдруг полюбопытствовал. — А кто будет распределять? Першин с любопытством поозирался, как бы в поисках того, кто будет распределять, но не нашел и ответил сам. — Ну конечно, вы, родные мои! Очень вы любите это дело: распределять! Вас хлебом не корми, дай что-нибудь распределить. К кормушке ближе, верно?

— Вы антикоммунист? — робко, с надеждой обратилась к нему старушка-секретарь и зарделась от собственной смелости, победно оглядела всех, гордясь своей бдительностью и классовым чутьем.

— Анти, анти… — покивал Першин. — Анти-шманти. Сами, небось, себя сахаром обеспечили, акулы мирового социализма?

— Молчать! — заорал вдруг, затрясся, сжав кулачки, тощий старик в круглых очках. — Вы здесь контрреволюцию не разводите! А то мы вас живо!.. — зловеще пообещал он, умолк, но и так понятно было: если враг не сдается, ему не сдобровать.

— Что живо? — поинтересовался Першин. — К стенке? — он помолчал и улыбнулся добродушно. — Ах, вы, старые задницы, — сказал он прочувствованно, но с некоторым укором и как можно сердечнее. — Все вам неймется.

Он услышал в толпе за порогом смех и веселый гомон. Першин неожиданно снял со стола графин с водой и поставил его на пол, красное сукно он растянул в руках против окна и посмотрел на свет:

— Кумач-то насквозь светится, — посетовал он сочувственно. — Не уберегли, большевики, моль побила…

— Не твое дело! — отрезал старик во френче.

— Ну как не мое… Я ведь тоже общественность. Разве можно отстранить человека от народовластия? — усмехнулся Першин всем троим.

Теперь они сидели за неказистым старым столом — истертые, покрытые трещинами голые доски, убогая столешница, шляпки ржавых гвоздей. Першин сдвинул стол к стене и засмеялся от открывшегося ему вида: еще недавно старики выглядели внушительно и монументально за покрытым красным сукном столом, сейчас они сидели в прежних позах, но стола перед ними уже не было и смотреть без смеха на них было невозможно; они по-прежнему мнили себя в президиуме, хотя не было ни стола, ни кумача, один графин с водой стоял у ног на полу.

— Ну все, довольно, — нахмурился Першин. — Хватит дурака валять. Поигрались и будет. Раздайте людям талоны.

— Не дождешься! — заявил идеолог в очках.

Тут произошло то, чего никто не ожидал: взмахнув рукой, Першин ударил ребром ладони по столу, доска столешницы разломилась на две половинки, как будто ее разрубили топором. В комнате и в приемной повисла мертвая тишина.

— У меня жена и двое детей, нам положено четыре талона, — Першин приблизился к старушке-секретарю, та испуганно оторвала четыре талона и отдала трясущейся рукой.