Владимир Гоник - Преисподняя

— Почему вы не остались? — спросила вдруг Джуди, глядя на бегущую навстречу дорогу; по обочинам с двух сторон стеной тянулись деревья.

— Вы этого не хотели, — без обиняков ответил Бирс.

— Не хотела, — согласилась Джуди. — Возможно, вы совершили ошибку, потом будете сожалеть.

— Конечно, буду, — подтвердил Бирс. — Еще бы! Такая женщина!

— Тогда почему? — с интересом глянула на него Джуди, глаза ее блеснули в полумраке.

— Дурак, — кратко объяснил Антон, а она засмеялась, и им снова стало весело — весело и легко, как всегда, когда они оставались вдвоем.

— Одно только угнетает меня: как она переживет нашу разлуку, огорченно посетовал Бирс.

Джуди засмеялась еще сильней и сбавила скорость:

— Тони, я все-таки за рулем. Могу аварию совершить. Не смешите меня.

— А я серьезно. Меня это волнует. Бедная девушка. Кто я после этого? Гнусный обманщик!

— Успокойтесь. Стэн утешит ее.

— Тем более обидно. Моя девушка и вдруг с чужим мужчиной! Куда это годится? Никогда ее не прощу! Вот уеду к себе в Россию, будет знать. Пусть кукует здесь одна.

От смеха Джуди вынуждена была снова сбавить скорость; они медленно ехали по пустынной улице; словно катались в свое удовольствие.

— Джуди, а вам безразлично, что они остались вдвоем? — вдруг серьезно спросил Бирс с замиранием, потому что не привык вторгаться на чужую территорию.

Однако Джуди отнеслась к вопросу спокойно, Антон даже удивился.

— Знаете, с некоторых пор я стала замечать, что Стэн всегда прав, ответила Джуди. — Наверное, это очень утомительно — быть всегда правым.

Бирс не ожидал такого поворота и уклончиво пожал плечами.

— Вот видите: вы сомневаетесь. Человеку свойственно сомневаться. А Стэн никогда не сомневается.

— Может быть… он просто не показывает… — предположил Бирс. — А в глубине души…

— Вряд ли. И потом эта страсть: быть во всем первым.

— Женщинам нравятся победители.

— Разные мужчины, разные женщины… Стэн всегда был самоуверенным, а теперь особенно. Все время старается утвердиться, — она вдруг засмеялась, как будто вспомнила что-то. — Вы бы видели его лицо, когда он наткнулся на ваш кулак.

— Он просто не ожидал.

— Разумеется. Но у него был вид обиженного ребенка. Как же… Все знают, что он самый сильный, и вдруг кто-то не знает. Возмутительно!

Насмеявшись, Джуди прибавила скорость и живо доставила его домой, на улицу Оукхэст, дождалась, пока он откроет ключом наружную дверь, помахала из машины рукой и умчалась в сторону голливудских холмов, студийного городка и бульвара Санта-Моника, где снимала квартиру.

…перед приходом машин раненый очнулся и открыл глаза. Не двигаясь, он молча взирал вокруг, и, похоже, то, что он видел, не достигало сознания. Постепенно взгляд его стал осмысленным, беглец, видно, понял, что с ним стряслось, он рванулся внезапно с воплем, но фельдшер и Бирс стерегли его и успели схватить.

Как он боролся с ними! Рвался неистово из последних сил, какие остались в слабом теле, бился в судорогах, как бы в надежде изойти кровью или вконец обессилеть и испустить дух. Конечно, он не мог одолеть своих противников, но сражался до конца, пока не изнемог.

Шум борьбы снова привлек внимание жителей, в окнах появились лица зевак. Ключников поднял голову и увидел Анну.

В одной сорочке она стояла у окна, тонкие бретельки лежали на смуглых плечах, красивые руки были опущены, легкое недоумение и недовольство проглядывали в сонном лице — разбудили, мол; был в лице и вопрос на который она не могла получить ответ: кто такие, откуда?

Она споткнулась взглядом о Ключникова, глаза ее расширились от удивления. Молча и оцепенело разглядывала она его: лицо, как у всех в отряде, было покрыто камуфляжной краской, он был грязен, увешан оружием, и Аня, вероятно, задавалась вопросом, он ли это, и если он, как сюда попал?

В этом заключалась некая загадка. Разумеется, встреча не могла быть случайностью или совпадением, они неотрывно смотрели друг на друга, понимая явную предопределенность встречи.

Аня легла на подоконник, расставила локти, подперев голову кулаками, и смотрела, не отрываясь, как бы в желании что-то уразуметь. Его подмывало подняться к ней, но пришли машины, и отряд стал грузиться: на глазах у всего дома они положили в машину тела убитых, раненого в сопровождении фельдшера отправили в госпиталь. К вечеру его можно было допросить, но он молчал — звука не проронил.

Анализы показали, что у незнакомцев отсутствует в тканях меланин, все они оказались альбиносами, как и тот, что покончил с собой неделю назад.

В это трудно было поверить — альбиносы встречаются весьма редко, но незнакомцы были сплошь альбиносами, весь отряд в поисках причины терялся в догадках.

Раненого спеленали простыней и привязали к кровати, чтобы предупредить попытку самоубийства. Он лежал под капельницей. Першин несколько раз пытался с ним поговорить, но тот молчал и упорно смотрел мимо, не обращая внимания на уговоры. Его бесцветные с розовыми, как водится у альбиносов [9] У альбиносов сквозь зрачки просвечивают кровеносные сосуды глазного дна. , зрачками глаза выражали непреклонную враждебность, понятно было, что он скорее умрет, чем расскажет что-то; даже опытные психологи не могли его разговорить, он молчал, лишь прикрывал глаза, когда уставал.

Казалось, альбинос получил однажды строгий приказ не разговаривать ни с кем из посторонних и готов был скорее погибнуть, чем его нарушить. Похоже, он даже не размышлял над этим, способность к размышлению отсутствовала в этом человеке, как пигмент в его тканях.

Першину случалось встречать таких, кому нельзя ничего объяснить. Вскормленные одной простенькой идеей, вынянченные ею, они не знали ничего другого и не хотели знать. Внушенная им однажды идея овладевала ими безраздельно, подчиняла себе, они служили ей слепо, без сомнений и колебаний, а все, что не укладывалось в эту идею, они наотрез отвергали. Как правило, чужое мнение они ставили ни в грош и готовы были на все — на кровь и на резню, чтобы утвердиться.

— Ты пойми, парень, люди гибнут, — пытался втолковать ему Першин, но тот молчал, глядя мимо, и понятно было, что уговоры и увещевания напрасны.

— Ненавижу! — пробормотал однажды незнакомец сквозь зубы и опустил веки, как бы не в силах вынести чужого присутствия.

Его молчание и то, что другие незнакомцы предпочли умереть, наталкивало на серьезные размышления. Это была какая-то особая порода, выведенная селекционерами-злоумышленниками. Вскормленные фанатизмом и ненавистью, эти люди не знали ничего, кроме своей куцей идеи, ради нее они готовы были всех уничтожить — единственное, на что были способны.

Поводыри их на весь мир трубили о всеобщем счастье, ради счастья они готовы были всех погубить — всех, кого намеревались осчастливить: с теми, кто не хотел быть счастливым, они боролись не на жизнь, а на смерть, пока не стирали в пыль.