Анна Малышева - Завтра ты умрешь

Так, в молчании, они подошли к дому. Банницкий, заметив ее замешательство, взял свою гостью под руку и буквально заставил подняться на веранду. Марина поежилась – ей все казалось, что темные, чисто вымытые окна особняка наблюдают за ними, как большие недобрые глаза.

– Ты ведь помнишь мою сестрицу? – Он ввел Марину в охотничью гостиную и усадил перед камином, в котором дотлевало большое полено. – Она здесь и даже спрашивала о тебе.

– Я польщена. – Марина отчего-то вздрогнула, хотя день стоял теплый, а возле камина было попросту жарко. Банницкий заметил это движение и кивнул:

– Я сам все время мерзну в этом доме, потому велю топить даже летом. Не знаю, отчего так получается. Какой-то он несчастливый.

– Холодный дом, – пробормотала Марина, с опаской разглядывая чучело оленя, мертво смотрящее на нее черными стеклянными глазами. – Значит, здесь она и прожила все пять лет, с тех пор как…

– Да, – коротко и резко ответил он, опускаясь в кресло рядом с ней. – Знаешь, я, наверное, продам этот дом. Он даже построен был как-то глупо, неизвестно зачем. У нас родились дети, я думал, что им с Ксенией лучше жить на природе, дышать сосновым воздухом. Тогда я как раз стал зарабатывать большие деньги. Купил этот участок, заказал проект, вложил сюда кучу денег… А Ксения приехала пару раз, осмотрелась и сказала, что никогда здесь жить не станет, что здесь жутко… Она так нервничала, как будто чувствовала, чем все кончится. Даже ночевать не захотела, а я-то хотел показать ей, какой тут закат сквозь сосны… Я покажу тебе, если вечер будет ясный. Надо дойти до конца участка, там обрыв, речка, за ней лес…

Банницкий говорил медленно и тихо, его взгляд стал отсутствующим. Марина слушала со странной, ноющей болью – в этот миг она очень хорошо поняла, как была ему дорога погибшая женщина. После пяти лет ее безумия, чисто формальных супружеских отношений он все еще говорил о ней нежно и осторожно, словно сдувал пыль с хрупкой антикварной статуэтки. «Но раньше он о ней так не говорил! Раньше он не любил говорить о ней вообще!»

Рядом с камином стоял ящик для дров, затейливо сплетенный из чугунных прутьев. Марина наклонилась, вытащила оттуда два тяжелых сосновых полена и бросила их в камин. Поленья упали с грохотом, рассыпав вихрь искр, и Банницкий вздрогнул, очнувшись от воспоминаний.

– Ты совсем замерзла? Выпьешь коньяку?

– Давай. – Она смотрела, как он встает, подходит к маленькому бару рядом с камином, достает маленькую плоскую бутылку. Ее сердце отчего-то судорожно сжималось, как будто они прощались, расставались навсегда. Женщина удивилась своей мнительности – этого недостатка у нее никогда не было, иначе она не смогла бы в течение трех лет быть счастлива с женатым человеком. Банницкий протянул ей низкий бокал:

– Сегодня я тоже выпью. Знаешь, когда я увидел тебя за воротами, у меня возникло ощущение, что начинается новый этап в моей жизни.

Марина опустила бокал, едва пригубив коньяк. Банницкий прохаживался по комнате с бокалом в руке, делая на ходу маленькие глотки, его речь становилась все более возбужденной и отрывистой:

– Да, я обязательно продам этот дом. Хотел сделать из него семейный очаг, а выстроил сумасшедший дом… Тюрьму! Я никогда не смогу тут жить, мне будет казаться, что она все еще там… Наверху.

Он остановился, сжимая в руке опустевший бокал, его голос зазвучал глухо и подавленно:

– Иногда мне кажется, что я слышу ее шаги в мансарде. В этом доме всем слышатся какие-то шаги, мне прислуга жаловалась. Знаешь, здесь можно поверить в сказки о замурованных в стены трупах, которые оживают и выходят пугать нынешних владельцев… Но я сомневаюсь, что здесь кого-то замуровали, за исключением самой Ксении…

В камине оглушительно выстрелило разгорающееся полено, и оба одновременно вздрогнули, Марина даже слегка вскрикнула. Банницкий подбежал к ней и, поставив бокал на каминную полку, обнял женщину:

– Я дурак, пугаю тебя. Не слушай! Я всю эту неделю чувствую, что сам схожу с ума… Меня это просто раздавило, сломало хребет… Почему, я себя спрашиваю? Между нами все кончилось пять лет назад, тогда почему мне СЕЙЧАС так плохо? – Банницкий отпустил Марину и снова заметался по комнате. Увидев бутылку, схватил ее и сделал большой глоток прямо из горлышка. Вытер мокрые губы и заговорил уже заметно медленнее: – Знаешь, я никогда в жизни никому не жаловался, не признавался в своих страхах, а их у меня много… Ты единственная, перед кем мне не стыдно быть слабым. Марина, я пять лет думал, что живу в аду, но ошибся! Ад начался только теперь.

Она со страхом слушала его, и это был уже другой страх – не боязнь быть покинутой, не ревность к умершей сопернице, не то напряжение, которое охватило ее в этом пустом молчаливом доме. В этот миг Марина почему-то боялась самого Банницкого. Это было невероятно, нелепо – но именно так. Она никогда не видела у любовника такого тяжелого, сумрачного взгляда, не слышала, чтобы он говорил подобные вещи – в самом деле, словно в бреду. Она боялась его, потому что переставала понимать. А он продолжал, не замечая ее испуганного взгляда:

– Я в ловушке, Марина, пойми, в ловушке! Мне ее никогда не забыть! Я потерял ее два раза – пять лет назад и вот только что. Это были две разные женщины, они, можно сказать, даже не были друг с другом знакомы. Я стараюсь убедить себя, что погибла сумасшедшая Ксения последних пяти лет… А вспоминаю ту, прежнюю! Если бы ты знала, какая она была…

«Боже, как мне уехать? – в отчаянии думала женщина, переводя взгляд на огонь, с новой силой разгоревшийся в камине. – Идиотка. Ну конечно, я нужна здесь, ему же не с кем поговорить. Напросилась? Вот и слушай! Ты еще долго будешь это выслушивать, даже после того, как ему станет легче. Он же сказал – я единственная, перед кем он не стыдится быть слабым. Это комплимент, это победа, и я должна радоваться… Ну да, должна. Только вот как это сделать, если хочется плакать?»

– Время лечит. – Эта банальная фраза была единственной, которая пришла ей на ум, и она почему-то произвела необыкновенный эффект. Банницкий замер, не донеся бутылку до рта – он как раз готовился сделать второй глоток. Его глаза резко сощурились, зло потемнели – в этот миг он сделался удивительно похож на свою сестру. Марина не могла этого знать, но чужое лицо, вдруг проступившее сквозь привычные, любимые черты, напугало ее так, что женщина вскочила.

– Прости, если… – забормотала она, но закончить фразу не успела – Банницкий размахнулся и швырнул бутылку. В первый миг Марине показалось, что он целил в нее, и она инстинктивно пригнулась. Но бутылка полетела прямиком в камин. Раздался резкий стеклянный хруст, и огонь, залитый коньяком, вспыхнул с такой силой, что стоявшая у камина женщина отскочила в полной уверенности, что на ней загорелось платье.