Рафаэль Кардетти - Парадокс Вазалиса

Валентина бросила последний взгляд на фотографию внутренней стороны обложки Кодекса, после чего сложила снимок вдвое и опустила в боковой кармашек сумочки.

— В любом случае новый владелец Кодекса в это верит. — Она пожала плечами. — И он платит мне за то, чтобы я верила тоже. Это, конечно, не очень умно, но больше в данный момент мне оттолкнуться не от чего. И потом, если бы я была такой разборчивой, то занималась бы чем-нибудь другим, не так ли?

Выйдя за ворота Национальной библиотеки, Валентина вытащила из кармана сотовый. Прослушала голосовую почту, чтобы узнать, что хотел сказать Вермеер, но голландец отключился, как только она сбросила его вызов.

Валентина решила, что перезвонит Хьюго позже; поспорить с ним она всегда успеет. В данный момент ей было чем заняться. Вместо телефона Вермеера она набрала номер внучки Шарля Жервекса.

После трех гудков записанный на пленку голос сообщил, что ее корреспондентка не в состоянии сейчас ей ответить, и предложил повторить попытку позднее. Оставлять сообщение на автоответчике Валентина не стала. Она посмотрела на адрес, который написала Элен Вайан на вырванном из записной книжки листе. Мари Жервекс жила в соседнем, двенадцатом, районе. Валентина знала этот квартал. От Национальной библиотеки до него было не более двадцати минут ходьбы.

Прекрасно осознавая, что ее упорство граничит с манией, она решила отправиться туда немедленно. Надежды на то, что бывшая владелица Кодекса окажется дома, было мало, но Валентина не хотела потом ни о чем сожалеть. В конце концов, Штерн так и не позвонил, чтобы сообщить ей об увольнении, следовательно, до получения уведомления, она все еще работает на Фонд. Даже если осталось лишь несколько часов, она должна сделать все, чтобы приблизиться к правде. Должна, прежде всего, для себя, но также и для тех, чьи пути с рукописью пересекались, и кто верил в ее исключительный характер. Эта вера в человеческий интеллект заслуживала уважения.

Уступая ребяческому порыву, Валентина отключила сотовый, как будто это могло отсрочить ее увольнение, прошла еще несколько метров, затем остановилась и закрыла глаза.

Обратив лицо к небу, она позволила солнечным лучам поласкать щеки и лоб. Эта прогулка к жилищу Мари Жервекс, вероятно, станет последним, что она сделает для «Фонда Штерна». Потом их с манускриптом пути окончательно разойдутся, и она вернется к работе в своей мастерской, не имея другой перспективы, как день за днем впадать во все большую и большую фрустрацию. Лучше об этом не думать.

Она открыла глаза и обозрела величественную панораму, которая открывалась внизу, под эспланадой Библиотеки. Мари Жервекс жила возле Лионского вокзала, рядом с железнодорожными путями. До ее дома, вероятно, находившегося за первым или вторым рядом строений, было всего несколько сотен метров. Достаточно пересечь Сену и пойти по прямой.

Валентина не знала, что ждет ее там, как не знала и того, что именно надеется найти. Одна мысль, тем не менее, засела прочно: на этот раз она не позволит обстоятельствам вершить ее будущее. Даже если это ни к чему и не приведет, она не желает упускать свой шанс. Это лучше, чем ждать и терпеть.

Глубоко вздохнув, она решительно зашагала к реке.

— Попался, негодяй… — прошептал Фарг.

Он перевел взгляд с небольшой фотографии, застывшей на экране компьютера, на снимок мужчины, попавшего в объектив камеры наблюдения. Сомнений быть не могло: это был один и тот же человек.

Тот факт, что Жозеф Фарг отказывался — по этическим соображениям — пользоваться компьютером, отнюдь не означал, что он никогда не имел с ним дела. Когда на столе Фарга установили ЭВМ, администрация обязала его пройти курс информатики и вычислительной техники. Фарг, чисто из принципа, поворчал немного, но так как неповиновение начальству в его правила не входило, приказанию подчинился.

До сих пор ему не представлялся случай порадоваться собственной покорности, теперь же Фарг мысленно похвалил себя за проявленное тогда послушание.

На имя Саймона Миллера поисковики Интернета выдали двенадцать страниц ссылок. Уточнив запрос, Фарг быстро обнаружил нужного человека.

Он оказался англичанином, торговцем книгами, проживавшим в Лондоне и специализировавшимся на сделках самого высокого уровня. На главной странице сайта Миллера имелась его фотография. Блондин, голубые глаза, немногим за сорок, внешность пресыщенного аристократа. Все исходные данные совпадали.

Собранные сведения были интересными, но не достаточными для такого педанта, как Жозеф Фарг. Открыв металлический ящичек, на котором черным фломастером была выведена прописная литера «М», он приступил к просмотру карточек.

Память не подвела: на пяти из них значилось имя Миллера.

За последние четыре месяца англичанин побывал в Центре исследований трижды. В первый свой визит он пожелал ознакомиться с «Theatrum» и «Institutiones in Lingua Graecam». Затем заказал Шаррона, а последний свой приезд, случившийся всего двумя неделями ранее, посвятил «Эпиграммам» Баухюйза и первому изданию «Письма о слепых» Дидро, которое Фарг, по счастливой случайности, всего за пару дней до самоубийства Альбера Када одолжил для одной выставки. Останься «Письмо» в Центре, оно, вероятнее всего, тоже исчезло бы с полок хранилища.

Саймон Миллер оказался добросовестным торговцем. Он лично приезжал проверять состояние интересовавших его книг. Одному лишь Богу известно, как ему удалось убедить Када вынести их из Центра исследований. Судя по всему, благодаря деньгам. Обычно к ним все и сводится.

Прежде чем пойти и поделиться своими открытиями с деканом, Фарг решил произвести последнюю проверку. Он хотел иметь полную уверенность в том, что от его внимания не ускользало ничего важного. До прибытия коллег оставалось полчаса, еще через четверть часа начнут приходить студенты. Нужно спешить, не то его будут отвлекать каждые полминуты.

Он потянулся за стопкой карточек Альбера Када. Заявка на «Theatrum» лежала сверху. Он поместил ее на стол, перед собой, и, выбрав наугад с десяток других, разложил их рядом.

На то, чтобы осознать очевидное, ушла добрая минута.

Когда он обнаружил пропажу книг, то остановился на имени, указанном в карточке, но даже не подумал сравнить почерк с тем, которым были заполнены другие. Однако же само начертание букв в них было совершенно различным. Почерк профессора — правильный, прямой, но нервический. У того, кто украл «Theatrum», менее твердый, почти дрожащий, с характерным для левши наклоном букв в обратную сторону.

Что до Альбера Када, то старик писал как стопроцентный правша. Следовательно, профессор никогда не подавал заявки на «Theatrum» — вор выдал себя за него. Указывая на карточке чужое имя, он почти ничем не рисковал. Единственным, на что обращали внимание служащие, чтобы узнать, действительно ли человек имеет право работать с хранящимися в Центре материалами, был статус просителя, тогда как его имя никого не интересовало, поскольку, теоретически, книги не могли покинуть помещение.