Жан-Пьер Гаттеньо - Месье, сделайте мне больно

Он облокотился на дверцу моей машины, в его дыхании чувствовался запах алкоголя. Мне стало не по себе. Я мог бы поклясться, что он знал больше, чем старался показать, и давал понять мне это маленькими намеками, внешне невинными.

– Даже если подтолкнуть этот драндулет, – сказал он, – это ничего не даст. Недостаточно тока. Нужен новый аккумулятор.

– Хорошо, – сказал я, вылезая из машины, – завтра посмотрим.

– Я мог бы вам помочь. Теперь, когда я больше не работаю Дедом Морозом. И потом я разбираюсь в аккумуляторах.

– Спасибо, но я уже достаточно взрослый, чтобы справиться самому.

– Как скажете, шеф, – сказал он, прикладывая палец к колпаку Деда Мороза – Всегда к вашим услугам, но поверьте мне, это работа не для интеллектуала.

Потом он ушел, весь одетый в красное, волоча за собой мешок. Дед Мороз! Я внезапно вспомнил слова Шапиро в комиссариате: «Наверное, Дед Мороз оплатил штрафы Ольги». Но зачем бы ему это делать? Кроме того, откуда у него деньги? Он не выглядел так, будто купался в золоте. Я тревожно наблюдал, как он исчезает в тумане. Другой вопрос, гораздо более важный, занимал мой ум: видел ли он только, как я подбирал плед, или всю сцену целиком?

В любом случае, эта ночь была потеряна. Из-за аккумулятора я был обречен ждать до завтрашнего дня. Если только Герострат не предупредит полицию. Однако даже если он что-то видел, я не думал, что он это сделает. У него были другие планы, в этом я был уверен.

Я поднялся к себе, допил бутылку скотча и, как накануне, заснул смертельно пьяный, даже не раздевшись. На этот раз ни женщина ни подушка не потревожили мой сон.

Мне снилось, что было темно, я на кладбище – том самом, которое я видел за окном особняка Макса в предыдущем сне. Со мной был мужчина, одетый Дедом Морозом. Мы бесцельно бродили среди могил, декламируя стихотворение Верлена:

На вепсах орехового дерева сидели волки, они смотрели на нас и, казалось, рассказывали вместе с нами:

– Ты помнишь ли, как счастье к нам ласкалось? – спрашивал один.

– Вам нужно, чтоб оно мне вспоминалось? [13]– отвечал другой.

И прерывались лишь только для того, чтобы разразиться громким хохотом.

– Вы думаете, что это решит ваши проблемы?

Вопрос попал в самую точку и застал меня врасплох. Я почувствовал, что мне нужно сигарету. Но было накладно тащиться искать их в моем пальто. В любом случае, курение не поможет найти ответ. Психоанализ не обязан удовлетворять потребности, он пытается понять их смысл. Кому как не мне знать это.

– Я ничего не понимаю в том, – ответил я, – что произошло с Ольгой. Это непостижимо. Вначале я поверил в неосознанный неконтролируемый импульс. Но потом была эта ночь с Ребеккой. Она лежала рядом со мной. Хотела заняться любовью. А мне снилось, что я ее душил, точно так же как Ольгу. Когда я проснулся, то увидел, что сжимаю в руках подушку. Я нечасто оказывался в настолько нелепой ситуации. Ребекка ушла в ярости. Не в том дело, она была рядом, а я не задушил ее, как приснилось… Может быть, я не убийца? Но Макс и Шапиро меня обвиняли. Первый был убежден, что я убил Ольгу, чтобы завладеть семью миллионами, второй – что я был соучастником убийства Монтиньяка по той же самой причине. Я не считаю себя виновным ни в чем. В убийстве Монтиньяка я был всего лишь косвенным свидетелем. Макс ждал меня у себя дома. Говорил, что может вытащить меня из этого дерьма. Когда я пришел в его особняк, то в одной из комнат услышал шум ссоры. Он дрался с каким-то типом. Вероятно, таким же аферистом, как и он сам. Войти я не осмелился. Раздались выстрелы, я подумал, что этот тип убит, и сбежал. По дороге, из телефона-автомата позвонил в полицию, выдав себя за соседа. Но когда Шапиро начал меня подозревать, стало ясно, что мне из этого не выпутаться. Что никто не поверит в то, что я понятия не имею об этих деньгах. Однако это правда… Я даже не помню, говорила ли мне Ольга про них. Я знаю полицию и судебные органы: когда они находят мотив, от него уже не откажутся. Решат, что я убил эту женщину, чтобы обворовать ее.

Я повернулся к Злибовику. Меня поразила его бледность. Впервые я заметил, каким он был старым. Дни его, вероятно, были сочтены.

– Как я мог предполагать, что события примут такой оборот? – снова заговорил я. – Теперь уже нет другого выхода, нужно избавиться от тела. Несколько лет назад у меня был пациент, которого я прозвал Ювелиром из-за его профессии. Он был любителем ночных встреч на Пер-Лашез.

Но испытывал из-за этого такое сильное чувство вины, что отдал мне отмычку, которая позволяла ему входить туда в любое время. Так азартный игрок запрещает себе появляться в казино. Отмычка до сих пор со мной, я могу в любой момент покончить с этой историей. Я хотел сделать это вчера, но моя машина не завелась. Странно, не так ли? У вас есть объяснение для этого явления?

У него его не было. У меня было право лишь на его молчание, и тогда мне на ум пришло давнее воспоминание.

– Эта история напомнила мне о голубом жирафе, которого мне купил отец, когда мне было три или четыре года. Такая плюшевая игрушка, которые приносят детям, когда не знают, что подарить. Я никогда ничего не получал от него до этого случая, и вот однажды вечером он пришел с этим жирафом. Я был настолько смущен, что даже не смог его поблагодарить. Мое молчание его ранило, и ужин закончился в ледяной атмосфере. Это был его единственный подарок. Очень странный. Этот жираф внушал мне противоречивые чувства, но ни за что на свете я не избавился бы от него. Его черные пластмассовые глаза – нечто вроде блестящих пуговиц, пришитых на ткань, – вызывали у меня чудовищный страх. Чтобы победить его, я без конца устраивал ему трепку. Бил его, бросал об стены, сворачивал шею. До того самого дня, пока не обнаружил его обезглавленным у себя на кровати. Голова с одной стороны, тело с другой. Разделенные или, скорее, разодранные с явным намерением причинить боль. Солома, вываливавшаяся из его «ран», производила странный эффект. Как если бы он терял кровь. Я почти испытывал удовольствие, видя его в этом состоянии. Однако это сделал не я, уверяю вас. Я заставил этого жирафа помучиться, но не я оторвал ему голову. Я обвинил Бенджамена, приятеля, который приходил ко мне играть. Он отрицал, но я ему не поверил. Мы подрались. Никто не имел права прикасаться к этой игрушке. Понимаете? Нас с трудом разняли, и я был наказан. Мне влетело вдвойне. За то, что ударил Бенджамена и испортил жирафа, которого мне подарил отец. Меня терзало чувство ужасной несправедливости. Однако Бенджамен был ни при чем, я в этом скоро убедился. Тогда кто? Мне так и не удалось это узнать. Я подумал, что отец захотел отомстить мне за то, как я обращался с его подарком. Но было непросто обвинить его. Прошло почти сорок лет, а я так и не знаю, кто это сделал… Что касается жирафа, я не мог видеть его в таком состоянии. Из него без конца сыпалась солома. Настоящее кровотечение. С каждым днем он все больше умирал. Я попытался подремонтировать его, набив соломой и лоскутами, но мне не удалось придать ему правильную форму. Когда я набивал его с одной стороны, он раздувался с другой. Со временем он стал выглядеть уродливо. Напоминал голубого верблюда с двумя или тремя горбами на боку. Голову и туловище мне тоже не удалось соединить как следует. Сначала я решил сшить их, но ткань рвалась, тогда я попытался склеить их лейкопластырем. Получилось еще хуже. Голова болталась, потом и вовсе отрывалась от тела, и солома опять начинала вываливаться. В конце концов мне это надоело. Тогда я в первый раз имел дело с трупом, это казалось мне отвратительным. Я положил его в коробку и закопал в сквере д'Анвер. Никто никогда не узнал об этом, даже моя мать, которая сопровождала меня. Вернувшись в тот квартал несколько лет назад, я не нашел это место. Может, коробка все еще там, но она окончательно потеряна. Вот что произойдет с Ольгой, если мне удастся осуществить свой план. Больше никто не будет ею заниматься… Вы так не думаете?