Виктор Пронин - Банда - 2

- Они и сейчас меня любят.

- Нет, сейчас они тебя уже не смогут любить... Как можно любить отдельно голову, отдельно туловище...

Пафнутьев промолчал. В словах Амона все время прорывались страшноватые намеки, но он убеждал себя, что тот просто пытается его припугнуть. Но понимал Пафнутьев, ясно понимал - Амону действительно нельзя выпускать Пафнутьева живым.

- Сейчас покажу тебе одну вещь, начальник, одну такую веселую картинку... И ты сразу все вспомнишь, сразу голова твоя станет умной, Амон прошел по всей видимости в ванную, и тут же появился в комнате с каким-то свертком. Вначале Пафнутьев лежал с закрытыми глазами, а когда шаги Амона приблизились к самому его лицу, подумал, что сейчас будет удар и даже зажмурился от предчувствия. Но удара не последовало. Открыв глаза, он увидел Амона с каким-то несуразным свертком. Слабый шелестящий шорох раздался совсем рядом, возле его лица опустилась какая-то тяжесть. Что это, зачем, как понимать? - Пафнутьев сообразить не мог. Красноватый целлофановый пакет стоял на полу, а Амон словно ожидал, когда Пафнутьев сам все поймет.

И он понял.

И содрогнулся от ужаса.

В пакете лежала окровавленная человеческая голова. Лица он не мог различить, но что это голова с пропитанными кровью волосами, в этом сомнений не было. Глаза у головы были полуприкрыты, рот искажен, других подробностей сквозь целлофановую пленку Пафнутьев различить не мог.

- Кто это? - спросил Пафнутьев, делая безуспешные попытки отодвинуться от жутковатого свертка.

- Не узнаешь, - с огорчением проговорил Амон. И, присев, начал медленно разворачивать сверток. Пафнутьев сжался в ужасе и, желая знать все до конца, и в то же время, опасаясь этого. Он уже стал понимать, что не зря, не случайно Амон приволок из ванной эту голову, что имеет она для него какое-то значение, именно для него, для Пафнутьева.

На Амоне была белая рубашка с длинными незастегнутыми рукавами и пакет он разворачивал осторожно, стараясь не запачкаться. И, наконец, весь целлофан сдвинут вниз...

Пафнутьев с трудом, но узнал, узнал отделенную от туловища человеческую голову.

Это была голова Ковеленова.

- Ну вот, теперь узнал... - удовлетворенно проговорил Амон. - Да, это твой человек. Нехорошо он повел себя, какой-то любопытный. И помощник плохой... Мне сказали, что он на тебя работает, я вначале не поверил... Ножичком его немножко поколол, он и признался... Слабый человек, приговаривая, Амон опять выровнял пакет и, взяв его за верх, отнес в ванную. - Никто не узнает, что за человек такой был, никто искать не будет... И виноватых нету, правильно, начальник?

Пафнутьев, как никто другой, знал о зловещих находках, которые все чаще попадались и в самом городе, и в окрестностях. На свалках, в мусорных ящиках, в урнах, даже в автобусах и троллейбусах находили сумки, мешки, рюкзаки с частями человеческих тел. Начинать следствие по этим находкам было почти невозможно, проходили иногда недели, месяцы, прежде чем тело удавалось собрать по частям, а уж о том, чтобы опознать его, установить, как звали этого бывшего человека...

Раньше, всего несколько лет назад такого не было. Наступила какая-то новая, невиданная степень озверения в обществе. Обычная ссора, причин которой потом никто и вспомнить не может, приводила к самым страшным последствиям - удар кухонным ножом, удавка из проволоки, в ход шли утюги, как горячие, так и холодные, молотки, топоры для разделки мяса. И протрезвев, увидев последствия своего минутного гнева, человек, естественно, думал над тем, как избавиться от трупа. И не придумывал ничего лучшего, как разделать его на куски и разбросать по городу.

А тут еще начались разборки между торгашами, авантюристами бизнесменами первого поколения, между банкирами и кредиторами, поставщиками и покупателями, между транспортниками и производителями, ворами и скупщиками краденого... В результате не было дня, чтобы где-то в городе не нашли руку, ногу, ухо. Самое напряженное время начиналось весной, при таянии снегов. Из снега появлялись такие жуткие находки, что народ цепенел и замыкался.

- Его уже ребята по частям разнесли, - пояснил Амон. - Голова только осталась. Я попросил, чтобы оставили голову, тебе хотел показать, порадовать.

- Ну, показал, порадовал, а дальше?

- Следом пойдешь, начальник.

- Это как? - спросил Пафнутьев, но похолодел внутри, потому что понял все, понял, но разум отказывался принять и согласиться с услышанным.

- Да вот так же.

- Неужели убьешь?

- Зачем убивать? - удивился Амон. - Какие-то слова ты, начальник, говоришь... Видел, как барашка разделывают? Нет? Разве его убивают? Нет. Его разделывают. Сначала горлышко, - Амон повертел в воздухе ножом, - потом надо кровь спустить... Ну, а уж в конце разделка.

- Ты же кровью все зальешь?

- Зачем тебе думать об этом, начальник? В ванне все сделаю. Кровь твою смою, а потом сам ванну приму... Понимаешь, только после этого я буду знать, что смыл позор. Буду лежать в теплой воде и думать, как по канализации течет твоя горячая, справедливая кровь... А! - воскликнул Амон и глаза его сверкнули. До этого он говорил тусклым безразличным голосом. И это было самым страшным. Амон не грозил, не устрашал, просто объяснял, что будет дальше и по тому, как без интереса рассказывал, Пафнутьев понял, что так все и будет, ему совершенно безразлична жизнь Пафнутьева.

- Ты меня не убьешь, - произнес Пафнутьев, скорее успокаивая самого себя.

- Начальник, ты меня наказал... Сильно наказал. Несправедливо. Знаешь, что со мной в камере было?

- А что с тобой было?

- Не надо быть таким хитрым, начальник. Раньше надо было хитрить. Ты все знаешь. И что мне после этого делать? Как мне дальше жить?

- Не знаю... Сам виноват. Пропуск из прокуратуры был у тебя в руках.

- Э, начальник... Это все подробности. Главное то, что было и то, чего не было. А ты знал, что будет в камере. Потому и отправил меня туда. Знал?

- Сам все испортил... - Пафнутьев отвечал чуть в сторону, не напрямую. А Амон, не получая прямого ответа, злился, терял самообладание, ему хотелось получить от Пафнутьева ясное признание вины.

- Ты знал, что бывает в камере с новичками?

- Пропуск был у тебя в руках.

- Ага... Не отвечаешь, - кивнул Амон. - Ну и не надо.

- Развяжи меня, - сказал Пафнутьев твердо, но знал - не будет этого. И в самом деле, Амон его, слов попросту не услышал.

- Завтра утром твою голову найдут... Где ты хочешь, чтобы ее нашли? Могу выполнить последнюю просьбу. Хочешь - на базаре, в мусорном ящике, среди гнилых отходов... Хочешь - в клумбе, среди цветов... Очень красиво будет! Твой фотограф этот, алкоголик, хорошие снимки сделает. А хочешь, начальник, найдут твою голову в прокуратуре, а? Прямо на твоем рабочем столе. Очень будет интересно - голова есть, а где же остальное? - Ха-ха! рассмеялся Амон, но как-то мрачно, невесело.