Андрей Измайлов - Белый ферзь

— Меня с нею потом выпустят? — спросил Колчин.

— Выпустят… — отозвался Лозовских, даже не взглянув. Просто слово заманчивое: выпустят! И тебя выпустят, и меня… меня ведь выпустят? Ай! Мы что, в самом деле туда уже идем, к ИВАНу? Не в логово на машине «освободителя»? Выпустят?..

А, нет, не лукавил — извлек на ходу полупустую оправу из бокового кармана куцей куртки, сардонически хмыкнул: так и знал, раздавили!

Очки, молодой человек, надо на носу носить, не в куртке. Но что да, то да, — это их не спасло бы, когда мыльниковская гвардия налетела на полузрячего фигуранта. Брякнулись бы сразу на асфальт — вдребезги.

— Сейчас, — ненужно объяснялся Лозовских, ускоряясь по мере приближения к ступенькам института, — сейчас я только очки найду. У меня в столе — вторые, запасные, другие.

Колчин шел следом. Вроде конвоира. Но когда они оказались в вестибюле ИВАНа, из ведущего стал ведомым, — Лозовских приободрился, дома и стены помогают: этот, который сзади, ладно уж, со мной! не отставай, заплутаешь!

Слева — вахта, справа — вахта. Слева — археологический институт, справа — востоковедения. Процедура выдачи ключа. Коридор. Лестница. Лестница. Лестница. Могучая дверь, укрепленная еще и раздвижной решеткой. Тибетский фонд.

Очки меняют лицо. Общеизвестно. Однако не до такой же степени! В беспощадном детстве очкариков унижают «профессором». Почему-то кличка (звание?) «профессор» очень обидна в беспощадном детстве. Возможно, из-за несоответствия: мал-глуп, а в очках, будто стар-мудр. С годами гордость очкарика, если тот и в самом деле пошел по научной стезе, становится паче унижения: я-то профессор, а вы? толпа? недоумки? быдло? Кто матери-истории ценен? Башковитый интеллектуал? Или рядовой дуболом? Или мелкий торгаш?

Святослав Михайлович Лозовских, откопав в столе запасные очки, нацепив, разительно преобразился. Было теперь не какое-то там небритое лицо кавказской национальности, был теперь лик библейской принадлежности. Робейте, недоумки!

Колчин отнюдь не оробел, но отдал дань — перед рукописями Колчин, сказано, благоговел. А тут их столько! И таких!

Он предоставил Лозовских время и место отвлечься от уличного инцидента и самоутвердиться:

— О-о, да тут у вас… Ого!

Стеллажи заполняли комнату вдоль и поперек, ксилографические доски, а также древние блокноты-«недельки» с тесемками теснились на стеллажах — волосок меж ними не просунуть.

— А у меня — вот… — он осторожно вытряхнул, постукивая пальцами, шаолиньскую доску из футляра-пенала. — Что вы про нее скажете? — имитируя робость недоумка перед профессором.

— Ну, что скажу… — пренебрежительно скривился Лозовских, как юбиляр, которому преподнесли роскошный «адрес» тисненой кожи с золотым конгревом, только у него, у юбиляра, эдаких «адресов» — вагон и маленькая тележка, нет бы чего пооригинальней! — Доска. Шао-линь. Каллиграфия очень приличная. Научная ценность… относительна. Это всё, что вы хотели мне показать?

Колчин удрученно повел плечом: всё, извините, осознал, что мое всё — полное ничто по сравнению с содержимым Тибетского фонда питерского ИВАНа.

— Я-то думал!.. — с превосходством не закончил фразу Лозовских.

Конечно! Он думал, Колчин привез с собой минимум «Книгу черных умений» — непонятные места перевести.

Лозовских, что называется, оттягивался после уличного инцидента. Он принялся вещать о том, чему был если не хозяином, то распорядителем. Вещать не тоном увлеченного идиота, полагающего заразить собственной увлеченностью дундука, который проявился в достаточной мере на набережной с инсценировкой похищения-освобождения. Вещать он принялся враждебно-лекторским тоном: вот сколько здесь всего, вот насколько обширны и глубоки мои познания, вот до какой степени интель выше дуболома, вот на кого и на что покусился дундук, только и умеющий сёрикены метать. А Лозовских умеет бисер метать, знает он, знает, сколь безнадежно метать бисер перед… перед теми, кто интеллектом не вышел. И эту безнадежность тоном педалирует — обладающий хотя бы зачатками интеллекта почувствует разницу! Лозовских оттягивался, продлевая и продлевая обзорную лекцию, отодвигая на потом основной вопрос, который все не задавался и не задавался: Инна?!

Здесь — буддийский канон. Привезен из провинции Сычуань. Два стеллажа под подлинные слова Будды, сто восемь томов, каждый с кирпич толщиной. 1824 года создания. А напротив — двести двадцать шесть томов, комментарии индийских авторов к Канону.

А здесь — неподъемные тома, с золотым обрезом, в сафьяне. Монахи переписывали специально для многомудрых мужей-академиков — только левые страницы заполнены, правые чисты, дабы многомудрые делали на них свои пометки.

А этот вот сундук-ящик, куда рослого человека упаковать можно, — там молитвослов семнадцатого века империи Ганси.

А вот она — знаменитая коллекция Цыбикова. Это наш, отечественный, бурят. Под видом паломника рыскал на Тибете, скупил и вывез из Лхасы в 1903 году. Не иначе, целый караван снаряжал — под мышкой столько не утащить.

Да и коллекция Бородина не намного уступает по объему.

По объему — да, а по содержанию?

Видите ли, от начала до конца собрание Тибетского фонда так и не изучено. Только в первом приближении. Существует стойкое заблуждение у маргиналов: Тибет — такое место, где аборигены по воздуху ходили, с инопланетянами общались накоротке, снежных людей ловили и приручали. Отнюдь, отнюдь. В основном книги посвящены описанию ритуалов, бухгалтерским расчетам при проведении очередных полевых работ. К примеру, те же дуньхуанские свитки — корпели над каждым обрывочком. А там? Рецепт эликсира молодости? Технология изготовления философского камня? Нет. Там: фрагмент списка недоимщиков волости Могаосян: «Община Гао Чжу-эр из 82 человек, из них уже уплатили налог 65 человек, числятся задолжниками 17 человек: Ду Лю-дин, больной…» и так далее; фрагмент прошения Ду Фу-шэна о предоставлении земельного надела: «…участок под садом и постройками, всего пятнадцать му, примыкает к озеру… Прошу вашего рассмотрения…» и так далее; циркулярное предписание о явке монахов на ремонт плотины: «Всем поименованным выше захватить каждому с собой по две вязанки хвороста и по одной лопате… Двоих из опоздавших, которые придут последними, наказать пятнадцатью ударами палок. Те, кто не явится совсем, будут строго наказаны гуанем… Каждый сам делает отметку против своего имени и быстро передает дальше, не должен задерживать…»

И — так далее. Учет и контроль.

Впрочем, снежный человек есть. Есть такой в одной из книг Тибетского фонда. Вот. Своего рода энциклопедия животного и растительного мира. Рисунки, рисунки. Подписи. Эту подпись переводят как «большая обезьяна». Но рисовали на Тибете максимально приближенно к оригиналу, особенно для энциклопедии. Судите сами, большая обезьяна? Типичный снежный человек. Бигфут. И тем не менее, такая находка — исключение, — подтверждающее правило: на Тибете люди жили своей естественной, но не сверхъестественной жизнью. Если судить по собранию рукописей в Фонде Азиатского департамента. А собрание это — наиболее полное из всех имеющихся.