Марина Серова - Принцип неверности

— Они ничем не отличаются по мощности. И те, и другие имеют мощность в пятьсот ватт. Но рамповые лампы не взрываются, когда их эксплуатируют в наклонном положении. Зато юпитерные непременно взорвутся, что, собственно, вы и могли наблюдать. Я сорок лет работаю в электроцехе, дослужился до должности начальника этого цеха, но ни разу мне не доводилось видеть идиота, который бы мог перепутать рамповую лампу с юпитерной!

— А что, они и внешне отличаются? — задала я еще один, как я понимала, глупый вопрос.

Человечек устало прищелкнул языком:

— Скажите, вы когда-нибудь видели гриб сыроежку и картофелину?

Я кивнула.

— Так вот, — продолжал начальник электроцеха, — рамповая лампа — это сыроежка. К тому же у них низ колбы зеркальный; а юпитерная лампа похожа на картофелину идеальной формы. Перепутать их мог только полный идиот, который ни разу не видел ни грибов, ни картошки.

Получалось, что тот, кто ставил лампы, как раз и не был идиотом. И прекрасно знал об этом свойстве юпитерных ламп.

Переполох, вызванный взрывом ламп, понемногу стихал. Люди получили объяснение произошедшему, оно перестало быть загадочным, а значит, и страшным.

Непонятно, откуда возник Погорельцов, до этого его за кулисами не было. И тут же он накинулся на старика-электрика.

— Какого дьявола! — надвинулся он всей своей солидной комплекцией на человечка. — Вы что, не могли проверить рампу заранее?! Вы чуть не погубили артиста!

Но дедок оказался не из робких.

— Молодой человек, — ответил он совершенно спокойно, — я много лет тружусь на театральных подмостках и повидал столько артистов, сколько вам не съесть котлет! Так вот, послушайте старого человека: открывать рот под музыку — это не искусство. Поэтому будьте столь любезны, прекратите орать и объявите уважаемой публике, что концерт по техническим причинам прерывается. Чтобы они не разбежались по всему зданию.

Только теперь до Погорельцова дошло, какая лажа творится на сцене. Перепуганный Хрыкин стоит здесь, за кулисами, а в зале по-прежнему продолжает играть музыка и звучат песни. С минуту он обескураженно молчал и вдруг взревел, как раненый бегемот:

— Где Охрипин?! Немедленно выключить запись! Вы что, хотите завалить весь концерт?!

Ко мне подошел Хрыкин.

— Спасибо вам, Евгения Максимовна, — тихо сказал он и, немного подумав, добавил: — Большое.

— Не за что, — небрежно ответила я, — слава богу, это были не гранаты, а всего лишь лампы…

— Какое это имеет значение? — перебил меня Хрыкин. — Мне бы и этого хватило. Что мне теперь делать?

Я пожала плечами:

— Сейчас электрики поменяют что нужно, и пойдешь разевать рот дальше. Во всяком случае, второго «покушения» во время этого выступления не будет.

— Может, мне отказаться от второго концерта?

— Об этом надо было раньше думать, а теперь необходимо отработать деньги. Сильно сомневаюсь, что Погорельцов согласится вернуть их зрителям. Свалит все на тебя и сбежит. Или тебе понравилось бы на нарах спать?

Хрыкин отрицательно мотнул головой и обреченно побрел к боковой кулисе.

Тем временем музыку выключили, Погорельцов, с трудом отыскав на сцене микрофон, хорошо поставленным голосом убеждал публику не расходиться и извинялся за технические накладки. Говорил он весьма убедительно, но я подозреваю, что большинство зрителей поняли: Хрыкин пел под «фанеру». Через полчаса все лампы заменили, и Макс продолжил концерт. Правда, публики к этому времени заметно поубавилось. Да и после того, как прозвучала последняя песня, на сцену никто особо не рвался. Хрыкин уходил за кулисы как оплеванный.

Едва мы вошли в гримерку, как следом за нами в нее, словно ураган, ворвался Погорельцов.

— Макс, ты что, решил погубить все дело?

— А при чем здесь я? — огрызнулся тот в ответ. — Вы не можете подготовить к выступлению сцену, а виноватым решили сделать меня? Не выйдет!

— Что значит — не выйдет?! — в запале выкрикнул Погорельцов. — Забыл про наш договор? Я могу напомнить!

Я уже напряглась в надежде услышать признания, но Погорельцов сумел вовремя остановиться:

— Хорошо, — сухо закончил он, — поговорим потом. А сейчас готовься к выходу. Из-за этих электриков первый концерт задержали на полчаса, так что мы в цейтноте. А вас, Евгения Максимовна, я прошу на пару слов.

И, не дожидаясь моего ответа, он вышел из гримерки. Понимая, что дело движется к развязке, что Погорельцов начинает нервничать и готов совершать ошибки — а любая из них только на руку мне, — я постаралась принять самое невинное выражение лица и вышла следом за ним.

— Послушайте, Евгения Максимовна, — без каких-либо предисловий начал Погорельцов, — объясните, пожалуйста, чего вы добиваетесь?

— А вы еще не поняли? — наивно поинтересовалась я. — Странно, а производите впечатление умного человека! Я хочу всего какую-то мелочь — выполнить условия контракта и получить свои честно заработанные деньги.

— Я же сказал вам, что вы получите свои деньги. Но для этого вы не должны мешать мне зарабатывать мои деньги! Это вам понятно?

— Не совсем. — Я решила, что пора приоткрыть карты. — Мне почему-то казалось, что меня нанимают на работу для того, чтобы я защитила Хрыкина, а не наоборот.

— Что значит «а не наоборот»? — быстро сдал позиции Погорельцов. — Я не очень хорошо вас понимаю.

— Вы, Владимир Алексеевич, все прекрасно понимаете, — жестко ответила я. — Если вы и ваш Галушко считаете, что нарвались на провинциальную дурочку, которой до сих пор просто везло, то вы сильно ошибаетесь! Хрыкин будет в целости и сохранности доставлен в свой номер. И в таком же виде он завтра покинет наш город. А вот дальше — как хотите!

— Вы в этом уверены, Евгения Максимовна? — с затаенной угрозой в голосе спросил Погорельцов.

— У меня нет причин сомневаться в этом.

— А вот это напрасно…

Погорельцов развернулся и быстро зашагал по коридору. Ну, что ж, самого главного я добилась: дала ему понять, что я намерена добиться своего, защитить Хрыкина, получить деньги и проводить их всех на поезд. Всю их теплую компанию! Такая информация вряд ли поспособствует улучшению их настроения. Сейчас он побежит советоваться с Галушко.

Проводив Погорельцова взглядом, я вернулась в гримерку Хрыкина. Макс сидел на стуле, опустив голову. Когда я вошла, он поднял на меня глаза, и я увидела в них слезы. Вот только этого мне и не хватало! Я, конечно, понимаю: мало приятного, когда на тебя открыли самую настоящую охоту и при этом не объясняют никаких причин. Но Хрыкин при всей его субтильности все-таки мужчина. Нужно как-то сдерживать свои эмоции.

— Евгения Максимовна, спасите меня, пожалуйста, — прошептал он, и я вдруг увидела, что передо мной сидит не «зазвездившийся» юнец, а самый обыкновенный мальчишка, попавший из-за своих амбиций в беду. — Пожалуйста, помогите, — продолжал беззвучно плакать Хрыкин. — Ведь они не остановятся на этом! Они со мной обязательно что-нибудь сделают! Я это точно знаю!